История американских квакеров Гарри и Ребекки Тимбрес занимает заметное место в летописи служения Друзей в России. Их письма и дневниковые записи запечатлели детали того, как искренняя вера и профессиональный интерес привели иностранных добровольцев в советскую глубинку, где их, к сожалению, ждала трагическая развязка.

Знакомство Тимбресов с Россией началось в 1922 году. Гарри и Ребекка, поженившиеся незадолго до этого, работали несколько месяцев в Сорочинском (в то время Самарская губерния) в составе квакерской миссии помощи Комитета служения американских Друзей. Тогда перед ними предстали две картины: с одной стороны — голод, тиф и разруха, с другой — люди, чья невероятная стойкость поразила их до глубины души.

После возвращения в США Гарри целенаправленно учился медицине, специализировался на лечении малярии, работал в Индии. СССР интересовал его как место, где можно применить знания в широких масштабах. В 1936 году он отправился в Москву, оставив Ребекку с двумя дочерьми в Америке.

Советская бюрократия встретила его настороженно. Гарри приехал по туристической визе, запрос на ее замену постоянной визой был отклонен. Ситуацию спасло личное вмешательство наркома здравоохранения, который написал письмо в НКВД с рекомендацией. Постоянную визу для него и для семьи в итоге дали, хотя процесс занял почти два месяца и стоил ему немалых нервов. Ребекка с дочерьми прибыла в Ленинград в октябре 1936 года. Гарри и Ребекке дали направление на работу в Марбумстрой (ныне Марийский целлюлозно-бумажный комбинат) — поселок строителей в лесной глуши на Волге, на территории нынешнего города Волжска в Республике Марий Эл.

Иллюстрация из книги We didn’t ask Utopia; a Quaker family in Soviet Russia

Их письма и дневниковые записи были изданы в США в 1939 году в виде книги под названием We didn’t ask Utopia («Мы не искали рая»). И ее название — не случайно. Оно отсылает к самоощущению авторов. Гарри и Ребекка подчеркивают, что не являются «искателями рая» в обычном смысле. Они не ждали от СССР совершенства и не собирались закрывать глаза на его недостатки. В одном из писем Гарри замечает: «Мы прекрасно понимали, что едем не в рай, а в страну, где все еще очень много проблем. Но мы хотели работать там, где наши усилия будут иметь значение, а не уходить в частную практику где-нибудь в благополучном пригороде». Тимбресы, как и многие Друзья, считали, что совершенство недостижимо в земной жизни, стремление к нему — это путь, а не пункт назначения. Их интересовал не «готовый рай», их интересовал процесс его построения — со всеми ошибками, задержками, грязью и бюрократией. Именно с этим процессом они и хотели познакомиться изнутри.

Ребекка пишет: «Если бы мы искали утопию [как идеальный мир], то остались бы дома. Утопия — это то, что обещают, но никогда не дают. Мы искали место, где можно трудиться, а не увидеть чудеса». Такой подход отделяет Тимбресов от других категорий иностранцев в предвоенном СССР: восторженных попутчиков, готовых прощать режиму всё, и откровенных критиков, видевших только недостатки. Квакеры пытались занять третью позицию — практического участия без идеологического ослепления. На практике, однако, эта позиция оказывалась трудновыполнимой: как показывает их книга, Тимбресы всё равно склонны смягчать негатив и искать оправдания неудачам советской внутренней политики.

Несмотря на светский характер повествования, квакерская идентичность Гарри постоянно прорывается в деталях. В письмах к Ребекке Гарри последовательно использует квакерскую форму thee (архаичное «ты»), отказавшись от общепринятого you (вы, ты). Для них, как Друзей, это был сознательный маркер равенства — отказ от иерархии. В русском языке этот нюанс трудно передаваем, но в оригинале он постоянно напоминает читателю о религиозном контексте всех их замыслов.

Заметны особые отношения Тимбресов к деньгам и статусу. Когда Гарри наконец получает советские документы, разрешающие постоянное проживание и работу, и узнаёт, что его зарплата будет 450 рублей в месяц (около $90), то не торгуется и не требует надбавки как иностранному специалисту. «Это то, что получают русские врачи с таким же стажем, — пишет он. — Мы приехали жить как русские». Можно предположить, что перед нами прямое следствие квакерского свидетельства простоты и отказа от привилегий. Позже, когда Гарри узнаёт, что его семья получит жилье (две комнаты в коммуналке) бесплатно, то воспринимает это как норму трудовой солидарности.

Будто стремясь найти Внутренний Свет в других людях, Гарри многократно пишет о «духе» своих советских коллег, об их энтузиазме и честности. Он непрестанно наделяет их теми качествами, которые как квакер особенно ценит в людях. Описывая бригаду врачей, которые работают без выходных, сами себе готовят еду и живут в одной комнате, он видит в этом проявление братства: «У них прекрасный командный дух».

Иллюстрация из книги We didn’t ask Utopia; a Quaker family in Soviet Russia

Особое внимание они уделяют деталям жизни. Особенно запоминается описание ночи в ленинградском «буфете», где Гарри коротал время в ожидании парохода, на котором должна была прибыть его семья. Он расположился в прокуренном полуподвальном помещении с музыкантами, играющими так громко, что «почти разрывало уши». Официант — бритоголовый великан с усами, в накрахмаленном белом кителе — сначала орёт на Гарри, заставляя его снять пальто (хотя все другие посетители из-за холода не раздеваются), а затем с тем же напором начинает обхаживать новых гостей, раскланиваясь и угодливо улыбаясь. Кульминация сцены — появление компании пьяных мужчин с одноногим заводилой-баянистом. Они отказываются снимать пальто, начинается перебранка с официантом на грани рукоприкладства, с использованием слов «свиньи» и «мошенники». Спор заканчивается компромиссом: мужчины снимают только шапки, заказывают несколько бутылок дорогого алкоголя, и одноногий начинает играть на баяне. Официант тут же пускается в пляс с другим посетителем. Гарри, квакер и трезвенник, наблюдает за этим хаосом с некоторой отстраненностью, понимая, что здесь такое поведение воспринимается скорее как норма.

Еще одна запоминающаяся сцена — поход Ребекки в общественную баню. Она описывает процедуру почти с профессиональной отстраненностью, но постепенно тон ее повествования смягчается. Женщины парятся в общем помещении, хлещут друг друга березовыми вениками, моют детей в тазах. «Великолепная возможность изучить анатомию», — иронизирует она. Но главное открытие для нее — что здесь нет классовых различий. Жена инженера и уборщица сидят на одной полке голыми. В Америке, отмечает она, такое было бы невозможно. Квакерский идеал равенства становится реальностью — пусть на час и в самом прозаическом месте.

Ребекка подробно фиксирует и бытовую экономику. Цены на масло, туфли, шоколад довольно высоки, однако проблема не только в ценах, но и в дефиците. Чтобы купить хлеб, нужно отстоять очередь, в которой действует неписаный закон: нельзя заходить вперед, нужно спросить «кто последний?». Нарушителя могут публично осадить или даже ударить. Это уже не «советский порядок», а этика выживания, которую Тимбресы наблюдают и принимают.

Дочери Тимбресов, Ники и Надя, идут в местную школу, не зная русского языка. Их определяют в первый класс, несмотря на возраст (12 и 8 лет). Ребекка переживает, что они станут изгоями среди сверстников. Но учительница, пожилая женщина, каждый день выделяет девочкам дополнительный час. Другие дети сначала дразнят «американок», а потом начинают их защищать. В дневнике есть эпизод, как мальчишки швыряют в девочек камнями, а учитель устраивает публичное разбирательство и заставляет обидчиков извиниться. Для Ребекки это доказательство того, что интернациональное воспитание в СССР — не пустая пропаганда, а реальная педагогическая практика.

Иллюстрация из книги We didn’t ask Utopia; a Quaker family in Soviet Russia

Очень ценный материал воспоминаний — повседневное общение Тимбресов с русскими, марийцами, татарами и чувашами в Марбумстрое. Их соседи — рабочие, медсестры, учителя, крестьяне из окрестных деревень. Отношения строятся на уважении, но без романтизации. Ребекка пишет о кражах (у нее украли письмо из дома и рубль из кармана), упоминает пьянство, грязь, профессиональную некомпетентность. Однако она же описывает, как коллеги по малярийной станции защищают ее перед начальством и как местные жители делятся последним.

Примечателен эпизод, когда Гарри начинает свистеть в помещении, а окружающие его останавливают: согласно местным суевериям свист в доме — к несчастью. Ему не грубят, а терпеливо поясняют, в чем дело. Позже коллеги признаются, что привыкли к его свисту и даже находят его приятным.

В июле 1936 года Гарри побывал на параде физкультурников на Красной площади в Москве. В двадцати метрах от себя он увидел Сталина и других членов Политбюро. Некоторые детали особенно бросаются ему в глаза: «Сталин не носит медалей, на нем очень простой светло-бежевый мундир. Он производит впечатление совершенно здравомыслящего и мужественного человека. Не удивляюсь, что люди его любят». Особенно Тимбреса впечатлило, что вожди простояли на трибуне шесть с половиной часов и ни один из них не произнес речи — что, по его мнению, контрастировало с поведением Гитлера, Муссолини и даже Рузвельта.

Тимбрес интерпретирует молчание Сталина как скромность и выносливость, не учитывая жесткую режиссуру публичного поведения в СССР. Он видит то, что хочет видеть: вождя-аскета в единении с народом. Позже, когда Гарри отказывают в смене визы, он обнаруживает, что подпись под отказом поставил нарком внутренних дел Ягода. Но он не делает из этого политических выводов, предпочитая объяснять задержки «восточным складом характера» и бюрократической нерасторопностью.

Гарри и Ребекка систематически не замечают или смягчают тревожные сигналы. Они упоминают арест Радека, суд над Каменевым и Зиновьевым, разговоры о шпионаже и саботаже, но не пытаются выстроить из этих фактов целостной картины. В одном из писем Гарри без сомнений замечает: «Всякое трение здесь возникает из-за недостатка подготовки и опыта, и это будет быстро исправлено».

Современный читатель может предположить, что их квакерская вера в доброту человеческой природы и в возможность социального переустройства делала их уязвимыми для пропаганды, даже когда они сами не являлись ее прямыми адресатами. В их записях нет упоминания лагерей, массовых репрессий 1937-го года. Похоже, Тимбресы просто не обладали информацией об этих событиях, что неудивительно для людей, живших в российской глубинке.

В мае 1937 года Гарри Тимбрес заболевает сыпным тифом в Марбумстрое. Ребекка выхаживает его сначала дома, затем в казанской больнице, но спасти мужа ей не удается. Он умирает в возрасте 38 лет. Похоронив Гарри в Казани, Ребекка с дочерьми возвращаются в США. Советское правительство назначило детям пенсию — редкий случай для иностранцев. Сама Ребекка Тимбрес (впоследствии, после повторного замужества, Ребекка Тимбрес-Кларк) прожила долгую жизнь и умерла в США в 2000 году в возрасте 103 лет.

Иллюстрация из книги We didn’t ask Utopia; a Quaker family in Soviet Russia

Смерть Гарри от сыпного тифа в казанской больнице выглядит как горькая ирония: специалист по тропическим болезням погибает от инфекции, связанной с антисанитарией и скученностью проживания в бараках и общежитиях — именно тех проблем, которые он приехал решать.

На примере Тимбресов можно увидеть, как мощно идея социальной справедливости (даже реализуемая авторитарным режимом) привлекала западных профессионалов, интеллектуалов-социалистов и религиозных энтузиастов. Действительно, СССР не стал для Гарри и Ребекки раем, но стал местом, где они могли служить. В этом смысле их советский опыт, несмотря на все лишения и потери, оказался подлинным — пусть и горьким — торжеством их квакерской веры.