Космический слон Александр Лукин «Иногда мне кажется: слон — это ...

Дата публикации: 20-07-2026 19:04:04

Космический слон
Александр Лукин
«Иногда мне кажется: слон — это я. Тот, кто не может опереться на дно».
Знаешь, я, кажется, понял, почему слон именно космический. В космосе нет дна. Нет силы тяжести. Этот гигант парит в черноте, не в силах опереться. Вот где ад. Не в тяжести. В том, что мы застряли — каждое движение остаётся только в голове, а тело просто висит.
Дали я впервые увидел не на картине. Мне было четырнадцать. В школьной библиотеке — потрёпанный журнал. Фотография: старик с усами-восклицательными знаками выходит из метро. Рядом — муравьед. Здоровенный, с носом-трубкой, идёт на поводке, как болонка. Дали держит поводок так, будто это его гениальность. Я смотрел и не мог понять, что поразило больше: зверь, в существование которого я не верил, — или эта уверенность: я имею право выйти из метро с муравьедом, а вы просто не понимаете красоты.
Потом был «Искус святого Антония». Слоны на ногах-спицах, с обелисками. Я запомнил этот образ. Через двадцать лет я сам стал этим слоном. Несу свою боль на хрупких ногах, но буду нести, сколько смогу. Не хочу рухнуть. Это единственное, что я умею.
Третья встреча — Фигерас. Уже без тебя. Музей в руинах театра. Красные стены, яйца на крыше, стеклянный купол над склепом. Я ходил по стеклу — по могиле. Дали завещал похоронить себя так, чтобы люди ходили. Гид рассказал историю. Когда Гала умерла, власти запретили перевозить тело. Дали посадил её на заднее сиденье и повёз через всю Каталонию. За рулём. С мёртвой женой. Потому что обещал ей замок. Сдержал слово.
Я стоял и думал: вот это — поступок. Он дал слово — и сдержал. А я сажаю тебя в последнюю строфу и везу через рифмы. Каталония моей памяти — двадцать строк. И ни одного километра. Дали вёз Галу через Каталонию. А я не перевёз тебя даже до двери.
Закрываю глаза и вижу ту кофейню на Тверской. Столик №12. Ты говоришь: «Время лечит все раны». Я киваю. И мысленно переставляю слова — убираю «все». Ты продолжаешь говорить, я уже не слышу. Я редактирую. Превращаю тебя в черновик.
Потом ты замолкаешь. Я поднимаю глаза. Ты смотришь в чашку. Голос дрогнул — я слышал, не придал значения. Устала, наверное. Твои пальцы сжали кружку. Сильнее, чем нужно. Так, что побелела кожа на сгибах. Я видел — и не спросил. Рука сама потянулась к карману за ручкой. Я ещё не понимал, что делаю. Но пальцы уже нащупали колпачок. Привычка сработала быстрее, чем желание подойти.
Потом ты резко встала. Сказала: «Я пойду». Не «мы». «Я». И пошла к выходу. На верхней губе осталась пенка. Ты не стёрла её. Ты ждала, что я остановлю. Я не остановил. Ты идёшь к двери, берёшься за ручку. Я знал: если сейчас не встану — всё. Не встал. Смотрел на свет, который дрожал в твоей чашке. На твои пальцы. Думал: «Надо запомнить». А должен был просто подойти.
Ты не плакала. Ты просто перестала ждать.
Её силуэт растворился в утреннем смоге за стеклом. Я сидел, сжимая ручку, и твоя фраза о времени всё ещё пульсировала в голове. Пальцы до сих пор помнили холод фарфора той чашки.
Перечитываю «Вечность на спине слона». От строки «Второпях надиктован не сердцем, а чувством шестым» язык спотыкается. Живот сводит от неловкости за того, кем я был пять лет назад. Будто если назвать страх одиночества «шестым чувством», он перестанет быть животным спазмом. Ты была честнее. Сказала, что время лечит. Ждала, что я скажу хоть что-то. Я молчал. Без рифмы я не умею.
Сижу и думаю: когда было написано это стихотворение?
Не после твоего ухода. До.
За окном — промозглый ноябрьский вечер. Ты на кухне. Чайник закипает, щёлкает автоотключение. Потом ты гремишь кружками. Если глухой стук — синяя. Если звонкий — та, с трещиной. Синюю ты любила по утрам — она большая. Треснутую — вечером, когда хотела, чтобы я подошёл и спросил: «Что случилось?» Ты ждала. Звон, ложка о край, твой вздох. Я не встал.
Половица номер четыре — та, у порога, — всегда пела под твоей ногой. Я мог отличить этот скрип от других. Знал: ты идёшь ко мне. Мог бы встать. Встретить. Но я ждал, пока ты войдёшь. Чтобы посмотреть, как ты подходишь. Чтобы запомнить. Чтобы потом описать.
Я не встал ни разу. Никогда.
Вот она. Не в стихах. В чайнике. В синей кружке. В треснутой — которую ты брала, когда тебе было плохо. В звоне ложки, которая ждала, что я приду.
Ты вошла. Половица запела. Ты спросила: «Что пишешь?» Я ответил: «Ничего. Так, наброски». Спрятал блокнот.
«Мы с тобой — словно двое влюблённых на зимнем вокзале,
На руках у которых — один на посадку билет».
Написал это в ноябре. У нас ещё было лето впереди. И Акаба, и Петра. И шансы. Я уже знал, что билет — один. И решил, что это ты сойдёшь с поезда. А я останусь. Писать стихи. Трагедия — это материал. Счастье — просто жизнь. Счастье не оставляет следов.
Писал эпитафию на живом человеке. Выбрал трагедию вместо счастья.
Ты села в поезд. Я остался.
У нас в подъезде жил спаниель. Старый, с грустными глазами. Бабка в бордовом берете выгуливала его. Мы сталкивались в лифте, собака всегда тёрлась о твои ноги. Бабка говорила: «Жучка чует хороших людей». Ты присаживалась на корточки, чесала его за ухом. Лифт стоял, сигнализация гудела, я раздражался: ну сколько можно.
Недавно встретил их. Бабка всё в том же берете. Спаниель стал пепельным. Он не подошёл ко мне. Просто стоял и смотрел. Я — тот, кто никогда не садился на корточки.
Мы ездили к морю в марте. Акаба. Камни. Острые, скользкие. Я заходил в воду, ругался, злился на тебя за этот пляж. Потом купили маски. Я лёг на воду — и меня не стало. Рыбы, кораллы. Час. Два. Ты звала чай, я не мог оторваться.
Я ждал открыточной любви. А получил ту, в которую надо входить по камням. Только под водой увидел: там целый мир.
Так и не научился нырять в тебя. Оставался на поверхности. Смотрел, как ты уходишь.
Ты стояла в дверях с чемоданом. Не помню, что ты сказала. Помню, что дописывал строфу. Когда поднял голову — тебя уже не было. Только далёкий звук захлопнувшейся входной двери внизу. И запах озона с улицы — после дождя. Он затек в прихожую через щель.
На вокзале ты обернулась. Я стоял с блокнотом. Ты смотрела на меня. Я смотрел на тебя. Ты ждала слово. Я молчал. Без черновика я не умею говорить. Поезд тронулся. Дома я записал, как стучали колёса.
Встаю. Часы на доске — 03:17. Подхожу к столу. Записная книжка. Уголки страниц загнуты, как уши спаниеля. На обложке — твой отпечаток помады. Бледно-розовый, с перламутровым отливом. Ты красила губы перед зеркалом в прихожей, потом прижала книжку к лицу — промокнуть излишки, пока я кричал из комнаты: «Ну сколько можно, мы опоздаем!» Куда мы тогда спешили — не помню. Помню только этот отпечаток. Он пережил всё. Ты — нет.
Открываю книжку. Синяя гелевая ручка. Местами размазано. Перечитываю вслух, как будто ты сидишь напротив.
Вечность на спине слона
Не отмеренной мерой строку отмеряю шагами —
И живу не живя, день за днём называясь живым.
Каждый вдох, каждый жест — словно сложенный сгиб оригами,
Второпях надиктован не сердцем, а чувством шестым.
На губах — от желаний несбывшихся — привкус полыни.
Тюк надежд иллюзорных старьёвщику отдан в утиль.
И никто не виновен из нас, и никто не повинен
В том, что сказки из книжек не стали похожи на быль.
И застряли в гортани слова, что ещё не сказали,
Оттого что боимся — внезапно замёрзнуть в ответ.
Мы с тобой — словно двое влюблённых на зимнем вокзале,
На руках у которых — один на посадку билет.
Будет ночь, будет день — но никто не увидит рассвета.
И чтоб сотня стихов о любви не писались зазря —
Дорисуй нашу повесть: пусть даже она без сюжета,
Даже если исправить ошибку словами нельзя.
Очень трудно — из плена иллюзий — идти на свободу,
Отстегнуть карабин и шагнуть без раздумий на трос,
И впервые увидеть, какие бывают восходы,
И, быть может, впервые на свете — влюбиться всерьёз.
По ночам пустоту обнимая — до хруста, руками,
Тишину раскалю и сожгу все свои корабли.
Наша ссора — надорванный, скомканный лист оригами,
И страшней, чем «Космический слон» Сальвадора Дали.
Я тебя попрошу: «Прогони эту зимнюю стужу!
И мне душу очисти серебряной нотою соль…
…Если звёзды горят — это точно кому-нибудь нужно!»
В звёздном свете как ветер стихает сердечная боль.
(Последняя строфа всегда казалась мне гениальной. Какое дешёвое барокко: «раскалю тишину и сожгу все свои корабли». Будто трагедия измеряется количеством сгоревшей мебели.)
Петра – Акаба – Москва
10.2019 – 7.03.2020 – 30.03.2025
Закрываю.
Думал, перечитывание вскроет меня заново. Ждал спазма. Не пришёл. Вместо — ясность. Холодная. Впервые увидел стихотворение не как памятник боли, а как улику против себя.
«Никто не виновен» — ложь. Я написал эти стихи для тебя. И спрятал в ящик. Отправил признание в любви самому себе. Удивился, что ответа нет.
Оглядываю комнату.
Твой свитер. Серый, с высоким горлом. На верхней полке, в целлофановом пакете. Достаю иногда. Не чтобы надеть — просто приложить к лицу. Он давно не пахнет тобой. Пахнет пакетом. И всё равно держу.
Зонт. Синий, с деревянной ручкой. Ты купила в переходе, когда внезапно хлынул ливень. Сломался в тот же день — треснул ровно посередине, вдоль шва. Я смеялся: «Купила ерунду». Ты злилась, но не выбрасывала. Когда ты ушла, я вынес его на помойку. Дошёл до мусоропровода. Открыл люк. Не смог. Теперь на антресолях. Сломанный синий зонт, который не спасает от дождя. Мой единственный поступок за пять лет.
Кладу блокнот на стол. Уголки страниц за загибами, как уши спаниеля. Открываю страницу со стихотворением. Беру ручку. Рука сама тянется к дате. Зачёркиваю «30.03.2025».
Смотрю на зачёркнутую дату. Пять минут. Десять. Вспоминаю: шестнадцать лет, библиотека, журнал с жёлтыми страницами. Письмо Маяковского к Лиле Брик. «Если я не буду писать тебе — я умру». Тогда подумал: пошлость. Теперь понимаю: он не врал.
Если я не буду писать — я умру. Если я пишу — я не живу.
Может, простить себя — это разрешить себе быть не только текстом. Не только космическим слоном, который парит без дна. Может, простить себя — это просто разрешить себе упасть.
Не знаю.
Ручка ещё не высохла. Чайник остыл. Встаю, иду на кухню, зажигаю газ. В шкафу — банка с молотым кофе. Кардамона нет. Да и не в нём дело.
Выключаю свет. В темноте слона не видно. Но я знаю: он здесь. Я больше не спорю. Он больше не давит. Он просто есть. Как я. Как этот текст. Как память о тебе.
Слон парит. Тоже.
А.Л.
15.07.2026
© Copyright: Александр Лукин 5, 2026
Свидетельство о публикации №126071506400

Схожие новости

#	Наименование новости	Тональность	Информативность	Дата публикации
1	//Если есть желание\время\возможность – заходите на страницу. Я ищу «соавторов»\«соучастников» ...	0	5	18-07-2026
2	Я опять говорю в пустоту. В белизну. В этот бледный ...	-2	3	12-07-2026
3	//Если есть желание\время\возможность – заходите на страницу. Я ищу «соавторов»\«соучастников» ...	0	5	18-07-2026
4	петуньи – цветущие вздохи они не читали Тютчева Не выбираешь ...	0	5	02-07-2026
5	//Если есть желание\время\возможность – заходите на страницу. Я ищу «соавторов»\«соучастников» ...	0	5	11-07-2026
6	//Если есть желание\время\возможность – заходите на страницу. Я ищу «соавторов»\«соучастников» ...	0	5	27-06-2026
7	Восторгалось сияньем глаз То, что лишь захотелось казаться... Не про ...	2	5	05-07-2026
8	возвращаемся в комнату, и комната — это не комната, это ...	-2	3	28-06-2026
9	А это заключительный стих из второго триптиха про "Дом, в ...	-5	3	20-07-2026

Классификация: Мнения. Схожих патентов: 0. Схожих новостей: 9. Тональность: 0. Информативность: 5. Источник: vk.com.