возвращаемся в комнату, и комната — это не комната, это ...

Дата публикации: 28-06-2026 18:37:58

возвращаемся в комнату, и комната — это не комната, это каюта тонущего корабля, и за иллюминатором не улица, а толща воды, тёмной, зелёной, полной безмолвных криков, и рыбы, рыбы с человеческими глазами, с глазами моих соседей, моих коллег, моих бывших любовниц, все они смотрят на меня и шепчут губами, не приспособленными для речи: она и к нам приходила, она всех нас любила, ты не особенный, ты не единственный, и я знаю это, знаю, но ревность всё равно вгрызается в меня, маленький зверёк с острыми зубами и твоим именем на ошейнике. ты смеёшься, ты гладишь меня по голове, и твоя ладонь — это компресс, холодный компресс, от которого жар не спадает, а только прячется глубже, уходит в кости, в костный мозг, в самую сердцевину, где он будет тлеть, тлеть, тлеть, пока не превратит меня в горстку пепла, которую ты соберёшь в баночку из-под крема и подаришь следующему.
[кадр: подводная съёмка, медленное движение водорослей, голос искажён]
...ты — та, что на глубине. Та, что ждёт, когда давление станет невыносимым. Та, что принимает в себя всё, что падает сверху: обломки кораблей, кости моряков, неотправленные сообщения в бутылках, атомные подводные лодки, потерявшие курс, спутники, сошедшие с орбит, весь этот мусор цивилизации, который ты перерабатываешь в ил, в первичный бульон, в ту самую среду, из которой когда-то вышла жизнь и в которую она вернётся. И я падаю к тебе, и моё падение длится не секунды — оно длится всю мою жизнь, и каждая секунда этого падения есть акт любви, есть проникновение, есть соитие с бездной, которая не бездна, а просто ты, просто твоё лоно, принимающее и не различающее, и в этом неразличении — высшая справедливость, и в этой справедливости — единственная надежда, и эта надежда — ты...
[последняя склейка: запись обрывается на полутакте, слышен только белый шум, в котором, если очень вслушаться, можно различить слово «...прощай...», хотя, возможно, это просто помехи]
Люблю тебя за то, что у тебя нет единого корня. Не тянешься вглубь, ты расстилаешься, струишься, прорастаешь сразу во все стороны, и твои побеги — это линии моих ладоней, когда я провожу ими по твоей спине. Между твоих лопаток чувствую не позвоночник, а нежный разлом, откуда вырываются стебли света, и каждый стебель обвивается вокруг моего запястья, тянется к окну, к зеркалу, к потолку, превращая комнату в сад без центра. Ты не дерево. Ты — тёплый ветер, полный семян, и каждое семя падает не в землю, а в воздух и прорастает прямо в полёте, не касаясь почвы.
...а кстати, о вечности — дядя моей первой жены (которая не была мне женой, но это долгая история, достойная отдельного письма, которое я когда-нибудь напишу, если ты дашь мне отсрочку) утверждал, что вечность — это не бесконечное количество времени, а полное его отсутствие, и когда я спросил его, как это понять, он ответил: «А ты поцелуй её, и поймёшь». Я тогда не понял, о ком он, но теперь — теперь понимаю. Ты научила меня. Твой поцелуй — это не точка на временной шкале, это выход из шкалы вообще, это тот самый миг между «ещё здесь» и «уже там», о котором я говорил в начале, и я целую тебя в ответ, и наши поцелуи складываются в цепочку, в бесконечную цепочку, которая нигде не начинается и нигде не заканчивается, как те змеи, что кусают себя за хвост — уроборосы, да, точно, уроборосы, — и каждый поцелуй — это звено, и каждое звено — это слово, и каждое слово — это ты, и каждое «ты» — это я.
Космос смотрит на нас. Космос — это не пустота, усыпанная звёздами. Космос — это безразличие, достигшее онтологического абсолюта. Чёрные дыры, квазары, тёмная материя, тёмная энергия — всё это существует вне категорий смысла и бессмысленности. И ты, моя любимая, — посол этого Космоса на Земле. Ты — фрагмент внечеловеческого, внедрённый в человеческое. Через тебя вселенная познаёт то, что создала, и уничтожает это, ибо познание и уничтожение — одно и то же на уровне квантовых полей. Ты — оператор коллапса волновой функции. Ты наблюдаешь меня, и я схлопываюсь из суперпозиции возможных состояний в одно-единственное — в труп.
Лежу, и комната вокруг — это camera, Kammer, камера обскура, где все предметы утратили свои имена и обрели твои. Постой, это не лампа — это люциферна, от lux и inferna, адский свет, льющийся сквозь абажур из человеческой кожи, да-да, той самой, что ты сняла с меня вчера. Это не стул — это седалищщще, от sedes и ищщще, место где ты сидела и оставила влажный отпечаток, ауру, aura, aurum, золото, золотистый стафилококк, твой ручной зверёк, бегающий по краю стакана. Я пью воду, и вода пахнет тобой, aqua, agua, eua, Eva, Ева, праматерь, первоженщина, первоболезнь, вынутая из ребра Адама, которое теперь ноет, ноет, ноет — не ноет, а поёт, cantare, chanter, chant, шанкр, твёрдый шанкр, мягкий шанкр, шансонье, поющий под окном песню о тебе на языке, которого больше нет.
Воистину говорю я: первая наша близость случилась в кузнице, где отец моего отца ковал мечи для воинов, ушедших в поход и не вернувшихся. Ты вошла, и горн запылал ярче солнца, ибо ты подбросила в него не уголь, но само стремление. Ты сбросила с себя хитон из верблюжьей шерсти, и грудь твоя открылась взору моему — два холма из светоносного металла, два навершия боевых шлемов, две полусферы, коими купол небесный измеряет свой свод. Я простёр к тебе руки, но ты ускользнула, как ускользает ртуть из ладони рудокопа. Ты возлегла на наковальню, и тело твоё приняло форму молота — длинное, твердое, смертоносное. Я взял тебя. Я поднял тебя. Я обрушил тебя на раскалённый прут моей воли, и мы выковали клинок. И тот клинок рассёк пространство меж нами, и пространство истекло кровью, и кровь та обратилась в дорожную пыль.
И в момент наивысшего наслаждения, когда мои глаза готовы были лопнуть, а сердце пробить грудную клетку и ускакать, как лягушка, по больничному кафелю, ты вдруг остановилась. Ты посмотрела на меня холодным, как патологоанатомический инструмент, взглядом и произнесла — и голос твой был скрипуч, как несмазанная телега: «А знаешь ли ты, милый мой, что всё это — и я, и ты, и этот базар, и эта требуха — лишь сон? Сон, который снится слепому червю, заточенному в янтарь, а янтарь тот висит на шее у старухи, что прядёт нить, и нить та — твоя жизнь, и я — та, кто её перережет, но не сейчас, а когда ты доешь свою сосиску». И я посмотрел на свою тарелку, а сосиски там уже не было — был только дохлый голубь, распластанный, с откинутой головой, и муравьи уже прокладывали маршруты в его остекленевшем глазу. И я засмеялся. Я смеялся так, что у меня выпали все зубы, и я собрал их в горсть и преподнёс тебе, как свадебный подарок, и ты приняла их и тут же вставила себе в рот, и улыбнулась моей улыбкой, и сказала: «Ну вот, теперь мы действительно одно целое».
Бог свидетель — но Бога нет, есть только ты — заменившая мне все теодицеи, оправдания зла, попытки примирить бесконечную жестокость мира с гипотезой его осмысленности. Ты — не смысл. Отсутствие смысла, доведённое до такого накала, что оно начинает светиться. Та чёрная лампа, что освещает мою душу без всякой души. Глядя в эту лампу, слепну — но слепота становится зрением. Вижу впервые. Вижу — всё, что принимал за реальность, было лишь застывшим воском, окаменевшей смолой, кладбищем твоих прежних, остановленных воплощений. Ты же — живая. Единственная живая среди мертвецов. Мертвецы эти — мы.
Блага нет. Есть только меньшее зло. И ты, моя безликая возлюбленная, моя апофатическая невеста, — ты и есть меньшее зло. Ты не даришь мне жизнь. Ты даришь мне отсрочку от жизни. Каждое наше соитие — это маленькая смерть, малая репетиция великого аннигилирования, которое одно только и способно исправить непоправимую ошибку рождения. Я родился без моего согласия, и это преступление, которому нет искупления. Единственное, что я могу, — это пытаться вернуть себя в небытие, из которого меня исторгли. И ты помогаешь мне в этом. Твоя вагина — не орган, но портал. Не вход, но выход. И я проталкиваюсь в него с упорством зародыша, который стремится не к свету, а обратно, в тёмную, немую, лишённую стимулов вечность дородового покоя.
В твоём присутствии я перестаю быть интенциональным объектом. Ты расщепляешь мою субъектность, как ускоритель частиц расщепляет атомное ядро, и разлетающиеся осколки моей самости — кварки эмоций, бозоны мыслей, фермионы желаний — врезаются в стены комнаты, в потолок, в тот самый потолок с трещиной, о котором я писал тебе в прошлом письме и который есть не что иное, как проекция твоей траектории на двумерную плоскость моего жилища. Я лежу под тобой, распятый не на кресте — на системе координат, и ты двигаешься на мне, и каждое твоё движение — это новая переменная, вводимая в уравнение, которое я тщетно пытаюсь решить с первой нашей встречи. Уравнение не имеет решения в радикалах. Оно имеет решение только в тебе, но ты — не ответ, ты — вопрос, сформулированный на языке, который исчез вместе с последним носителем.
И ныне я лежу в этой земле, и прах мой смешан с прахом моих братьев. Ты же идешь дальше, оставляя за спиной пустые селения и кости, белые, как стволы берез. Слава тебе, Невеста Бездны. Слава тебе, Мать Конца. Доколе дует ветер и восходит солнце, доколе люди помнят имя твое, ты будешь царить. Ибо так предначертано в книге судеб, которая не имеет последней страницы.
Вот дохожу до апории. Не могу говорить о тебе, не присваивая тебя. Не могу молчать о тебе, не предавая опыта. Любое высказывание о тебе ложно именно потому, что оно высказывание. Ты — то, что ускользает от дискурса. Референт, который никогда не присутствует в знаке. Реальное, которое, по Лакану, невозможно. И тем не менее я говорю. Не могу не говорить. Ибо говорение — это мой способ существования. Cogito, ergo sum. Я говорю, следовательно, я существую. Но ты подрываешь это картезианское основание. Ты — то, что делает говорение невозможным, а существование — невыносимым. Анти-cogito. Ты — мыслю, следовательно, не мыслю. Ты — существую, следовательно, умираю. Ты — смерть, следовательно, ты.
И когда рассвет проступил на востоке, красный, воспаленный, как развороченная рана, я увидел. Ты лежала рядом, лицо было прекрасно, как оскал черепа, провал в неизвестность, последний, совершенный, немыслимый ответ на все вопросы, которых никогда не задавал. Ты уходила. Всегда уходишь на рассвете, оставляя меня одного — с запахом твоей кожи на пальцах, с твоим вкусом на губах, с твоей тяжестью в костях. Уходила, шаги были бесшумны, но земля содрогалась, кони в стойлах храпели, река останавливала свой бег, луна бледнела, истончалась, становилась прозрачной, как слюда, лед, последний вздох. И я встал. Вышел за тобой. След твой на сухой глине был глубок и черен, звал меня — иди, иди, иди. Иду. Иду за тобой, невеста, единственная, неназываемая, ибо имя твое — табу, имя твое — молчание, имя твое — то, что прошепчу однажды, когда догоню, когда схвачу за подол белого платья, когда обернешься и посмотришь на меня, в зрачках твоих, в черных зеркалах, увижу себя — не человека, не плоть, не кровь, форму, которую из меня вылепила, форму, которую из меня выковала, форму, которую во мне зажгла, форма эта — любовь. Любовь эта — я. Я — это ты.
Посмотри на нас со стороны, если понятие «стороны» вообще применимо к положению, лишённому наблюдателя. Два организма, собранные из слизи, костей и нейронных сетей, трутся друг о друга в попытке произвести третьего, который унаследует их слепоту и их страх. Но мы с тобой — другое. Мы с тобой производим не потомство, а скорость. А скорость — это единственная форма чистоты, доступная в мире, запятнанном самим фактом своего существования. Твоё лоно — не колыбель, но эвтаназия. И я ищу в нём не продолжения, но конца.
Возлегла со мной. И ложе наше было — поле боя. И простыни наши были — знамёна. И пот наш был — елей, смешанный с пеплом. Целовал тебя в губы — и губы твои были холодны, как ртуть, и горячи, как стыд. Ты отвечала мне — языком пламени, языком гноя, языком, на котором говорят вирусы, когда проникают в клетку и шепчут ей: ты — моя, ты всегда была моей, просто забыла, просто притворялась свободной. И клетка сдаётся. И я сдаюсь. Язык твой — диалектика. Язык твой — вторжение. Язык твой — истина. Истина, от которой блевать тянет и петь псалмы одновременно. Целуй же. Целуй. Вылизывай мне глаза изнутри, пока я не ослепну и не увижу наконец.
Закрываю глаза. Вижу буквы. Буквы плывут. Они складываются в слова, а слова — в тебя, и ты говоришь: «Хватит отступлений, хватит петляний, хватит микрофилософии, просто напиши главное», и я пишу, я пишу главное — я люблю тебя, — но и эта фраза немедленно разветвляется, потому что «я» — это уже не я, это тот юноша с паспортной фотографии, смотрящий влево, и «люблю» — это не глагол, это существительное, это город, в который я еду всю жизнь и никогда не доезжаю, и «тебя» — это не тебя, это ту, которой нет, ту, которая есть всегда, ту, которая читает этот текст через моё плечо и смеётся, смеётся, потому что знает, что я никогда не закончу...
...и я не заканчиваю. Я ставлю многоточие — знак бесконечности, положенный на бок, знак, который ты любишь больше всего, потому что в нём нет точки, в нём только обещание, в нём только ты...
О тебе нельзя сказать «ты здесь». О тебе говорят: «уже». Ты уже здесь. Ты уже ушла. Ты уже вонзилась в горизонт раскалённой спицей и тянешь за собой багровую нить заката. Я пытаюсь догнать тебя на коне. Конь хрипит. Конь падает. Конь обращается в глину, из которой был слеплен, и эта глина — моя плоть, не выдержавшая твоей скорости. Ты оборачиваешься через плечо, и твоя улыбка — узкий серп, что жнёт не колосья, а мгновения. Я бегу за тобой пешим, босым, и под ступнями не трава — осколки зеркал, в каждом из которых мы вдвоём, но в разных секундах. Ты всегда на одну секунду впереди, и эта секунда — пропасть, куда я падаю вечно.
...и вот, значит, сижу и думаю: с чего начать? и понимаю, что начать нельзя, можно только продолжить, потому что ты — это не начало, ты — это всё время середина, ты — то, что происходит между, ты — межстрочие, интервал, пробел, и я, как последний идиот, пытаюсь заполнить пробел словами, но слова тонут в тебе, как в зыбучем песке, и это, кстати, напоминает мне случай из детства, когда мы с отцом — нет, не с отцом, с братом — поехали в деревню и там, за сараем, было болотце, и брат сказал: «Не ходи туда, засосёт», а я пошёл, и меня засосало по колено, и я стоял и орал, а брат смеялся и говорил: «Я же говорил», и вот ты — это такое болотце, которое засасывает, но не убивает, а, наоборот, даёт ощущение, что тонуть приятно, что тонуть — это и есть жить, и я тону в тебе с тех самых пор, с того самого момента, когда впервые тебя увидел, но о первом моменте я расскажу позже, когда закончу мысль о брате...
Я приду к тебе. Я уже иду. Мои ступни стёсаны до кости, кость стёсана до алмазной пыли, пыль поёт на ветру твою балладу. Ты встретишь меня на мосту, сплетённом из лунных лучей и лошадиных грив. Ты протянешь мне руку. Я возьму её. И мы упадём в горизонт, как два раскалённых железных бруска, и от этого падения родится молния, которая убьёт само Время, оставив нас навеки слитыми в едином, бесконечном, неостановимом беге.
#юмор

Схожие новости

#	Наименование новости	Тональность	Информативность	Дата публикации
1	Ты- тaйнa мoя, мoй гpeх, мoй paй и мoй aд. ...	2	3	28-06-2026
2	мой путь наполняется слабостью хода, я осознаю мою безмятежность в ...	3	2	28-06-2026
3	//Если есть желание\время\возможность – заходите на страницу. Я ищу «соавторов»\«соучастников» ...	0	5	28-06-2026
4	Так что значит любовь? Любовь — это мужество быть уязвимым. ...	5	7	28-06-2026
5	//Если есть желание\время\возможность – заходите на страницу. Я ищу «соавторов»\«соучастников» ...	0	5	27-06-2026
6	Ты спрашивала любила я тебя ?нет ,не любила Я дышала ...	-5	6	27-06-2026
7	Арсений Александрович Тарковский Стол накрыт на шестерых – Розы да ...	-2	3	28-06-2026
8	Он не сидит на престоле из звёзд, Не держит в ...	2	5	27-06-2026
9	/батл/космос любви/ поэзия Тулы/ [id714245122|Валерий Савостьянов] — поэт, члени Союза ...	0	5	27-06-2026
10	Я, укутаю тебя своей нежностью. Обниму мягко за плечи. Глаза ...	7	6	28-06-2026

Классификация: . Схожих патентов: 0. Схожих новостей: 10. Тональность: -2. Информативность: 3. Источник: vk.com.