Аннотация: Проблема индивидуальной и групповой идентичности в сталинском обществе относится к числу центральных в историографии этого периода. В рамках рассмотрения практик социальной самоидентификации остаются малоизученными способы конструирования исторических нарративов о происхождении и истории отдельных социальных групп. На- стоящее исследование фокусируется именно на этой практике, которую научная интеллигенция использовала для легитимации своей «прослойки» в общественно-пропагандистском дискурсе 1929–1941 гг. Адаптация академического подхода интеллигенции «буржуазного происхождения» («старых» специалистов) к марксистской парадигме и требованиям власти анализируются в рамках концепций «полезного прошлого» и «Великой апроприации». Применение этих концепций к научно-популярным материалам по истории науки (брошюрам, монографиям, статьям в прессе) позволяет реконструировать представления власти и научной интеллигенции об «обществе», поскольку эти материалы создавались интеллигенцией под контролем государства для пропаганды культурной революции в рамках социального трансформационного проекта «новый человек» и формировали смысловое пространство общественно-пропагандистского дискурса. Предмет исследования – репрезентации Леонардо да Винчи в научно-популярной литературе и прессе указанного периода. Их анализ позволяет выявить, как образы идеологического публичного дискурса, контролируемого властью и формируемого по ее запросам научной и творческой интеллигенцией, одновременно использовались самой интеллигенцией для решения собственных задач. В первой половине 1930‑х гг. образ Леонардо да Винчи использовался творческой интеллигенцией в рамках проекта «новый человек» для пропаганды новой социалистической научно-технической интеллигенции. Одновременно его использовала научная интеллигенция «буржуазного происхождения», встраивая образ винчианца в «классовую историю» своей прослойки и легитимируя собственную деятельность на службе советской власти. Во второй половине 1930‑х гг. творческая интеллигенция прагматически переосмыслила образ. На протяжении этого периода представления об истории научно-технической интеллигенции адаптировались к историческим нарративам о новой элите – летчиках-испытателях, «сталинских соколах». Однако в конце периода при сохранении доминирующего представления о Леонардо как о «первом авиаконструкторе» в академическом дискурсе наметилась тенденция к возвращению представления о нем как предтече советской научно-технической интеллигенции в качестве единой «прослойки». Проведенный анализ показывает, что конструирование исторических нарративов в сталинский период было для интеллигенции не просто тактикой выживания, но и эффективным инструментом формирования групповой идентичности, и формой общесоциальной рефлексии. Этот механизм успешно встраивался в проекты власти по трансформации общества в начале 1930‑х гг. и адаптировался к задачам легитимации и стабилизации сложившегося социального порядка к концу десятилетия.
The problem of individual and group identity in Stalinist society is central to the historiography of this period. Within the study of practices of social selfidentification, the ways in which historical narratives about the origins and history of particular social groups were constructed remain insufficiently examined. This study focuses on one such practice: the construction of historical narratives by the scientific intelligentsia and their use to legitimize its status as a distinct social stratum within the public propaganda discourse of 1929–1941. The adaptation of the academic approach of the intelligentsia of ‘bourgeois origin’, the so-called ‘old specialists’, to the Marxist paradigm and the demands of the authorities is analysed through the concepts of the ‘useful past’ and the ‘Great Appropriation’. Applying these concepts to popular-science materials on the history of science – including pamphlets, monographs, and articles in the press – makes it possible to reconstruct the conceptions of both the authorities and the scientific intelligentsia concerning ‘society’. These materials were produced by the intelligentsia under state control in order to promote the Cultural Revolution within the broader social transformation project of the ‘new man’, and they helped shape the semantic space of public propaganda discourse. This study focuses on the representation of Leonardo da Vinci in the popular-science literature and press of the period under examination. Analysis of these representations helps identify how the images of ideological public discourse, which was controlled by the authorities and shaped in response to their demands by the scientific and creative intelligentsia, were simultaneously used by the intelligentsia itself to pursue its own objectives. In the first half of the 1930s, the image of Leonardo da Vinci was used by the creative intelligentsia within the ‘new man’ project to promote the ideal of a new socialist scientific and technical intelligentsia. At the same time, the scientific intelligentsia of ‘bourgeois origin’ incorporated the image of the Vincian scholars into the ‘class history’ of its own social stratum, thereby legitimizing its service to Soviet power. In the second half of the 1930s, the creative intelligentsia pragmatically reinterpreted this image. During this period, conceptions of the history of the scientific and technical intelligentsia were adapted to the historical narratives surrounding the new elite, the test pilots known as ‘Stalin’s Falcons’. By the end of the period, however, although the dominant image of Leonardo as the ‘first aircraft designer’ remained in place, academic discourse displayed a tendency to restore the conception of him as a precursor of the Soviet scientific and technical intelligentsia understood as a unified social stratum. The analysis demonstrates that, for the intelligentsia of the Stalinist period, the construction of historical narratives was not merely a survival strategy but also an effective instrument for forming group identity and a way of reflection on society. This mechanism was successfully incorporated into the authorities’ projects for transforming society in the early 1930s and was subsequently adapted to the tasks of legitimizing and stabilizing the established social order by the end of the decade.