Истина банальна, но это именно так. Многие годы я писала о воспитании детей в семье и не раз убеждалась, как она верна. 

Человек не растет как трава на поляне. Кто-то конкретно формирует его внутренний мир, определяет его взгляды, в целом – мироощущение. Думаю, он заблуждается, когда думает, что сделал себя сам. Возможно, в отдельных случаях так получается, но чаще всего «делают» нас родители, семья, семейные традиции. Эти уроки порой куда полезнее школьных.

Мои родители — Владимир Дмитриевич и Клавдия Аксентьевна Вахрамеевы 

Когда-то в деревнях были большие семьи. Жили если не под одной крышей, то в одной деревне. Так что родословную не приходилось составлять с помощью Интернета и генеалогов. Родни было много — двоюродных, троюродных, четвероюродных… Семейные узы сохраняли не только встречи по большим событиям типа свадьбы или похорон, но и весь уклад совместной жизни. Семейные архивы хранили не только письма и фотографии, но и семейные сундуки, в которых можно было найти даже свадебное платье прапрабабушки.

Сегодня с вещами родителей безжалостно расстаются еще при их жизни. В мусорное ведро отправляется всё, что им дорого. Правда, в последнее время интерес к семейной истории стал возрастать. Это хорошо видно по увеличению потока запросов в архивах и востребованности услуг профессиональных генеалогов. 

Попытаюсь восстановить некоторые родственные цепочки своей семьи. Со стороны мамы по деду Аксентию были Кочетковы, Дарья и Степан, по бабе Насте — Мокеевы (возможно, Макеевы), Василиса и Иван. Аксентий (или Авксентий) Степанович Кочетков родился в 1886 году, умер в 1954-м от инсульта, как и его жена, баба Настя.

 Кочетковы - Аксентий Степанович и Анастасия Ивановна

Анастасия Ивановна Мокеева родилась в 1888 году, умерла в 1967-м. У них было 14 детей, явление в ту пору обычное, выжили только пятеро: сыновья  Дмитрий, Владимир, Александр и Петр, дочь Клавдия, моя мама.

Из маминой родни я знала многих: ее брата — дядю Петю (у них с тетей Катей было трое детей: Анатолий, Николай и Александр), двоюродных сестер — тетю Полю, чья семья жила в соседней деревне Пугачевке (с ее детьми: Михаилом, Шурой и Машей, я многие годы общалась, а вот их брата, моего ровесника, даже по имени не помню), и тетю Аню, которой уже под 90 (с ее дочками стараемся общаться, правда, больше получается с москвичкой Наташей, Тамара живет слишком далеко — в США). 

Со стороны папы были Вахрамеевы, дед Дмитрий Гаврилович и бабушка Екатерина Ильинична. Когда родился дедушка, данных нет, умер в 1964 году. В тот год я заканчивала школу. В памяти он остался больным и немощным — рак желудка оставил от живого человека только кожу и кости.

Вахрамеев Дмитрий Гаврилович, дедушка

Баба Катя родилась в 1903 году, умерла в 1984-м. Имена родителей бабы Кати брат нашел: Широковы, прабабушка Афимья и прадедушка Илья. А вот как звали прабабушку со стороны отца, Гаврилы Вахрамеева, выяснить не удалось. Папа вспоминал, что у него был дядя Семен, а у того два сына, его двоюродные братья — Прокофий и Николай. Я никогда их не видела. Не видела и дядю Колю, родного брата отца. От родителей в мой архив перешел его большой фотопортрет. 

Участник Великой Отечественной войны Николай Дмитриевич Вахрамеев

У деда Дмитрия и бабы Кати было трое детей — кроме Николая, Владимир и Мария. Вахрамеевы еще до войны уехали из деревни по оргнабору на строительство большого металлургического комбината. В то время таких акций было много. Потом судьба забросила их на Дальний Восток, в Хабаровск.

Так что папиных родителей я в детстве не помню. Увидела их уже в Отрадном. С Машей (она  старше меня на 6 лет) мы не просто общалась — дружили всю жизнь, пока ее не забрал ковид. С моей мамой они были как сестры. Макаровы сначала жили в Отрадном, потом переехали в Красноярский край, в «закрытый» город рядом с крупным химическим заводом. Помню, с какой радостью мы получали от них посылки с гречкой, сгущенкой, копченой колбасой… Снабжение в Красноярке-45 было намного лучше, чем в центральной России. Потом мы виделись с Машей и Юрой только два раза — когда однажды я была в Новосибирске в командировке и заехала к ним, и в Отрадном, на «золотой свадьбе» моих родителей.

Мария Дмитриевна Макарова работала в библиотеке Отрадного

Я по-женски Маше завидовала — их брак с Юрием Ивановичем Макаровым был удачным. Они ушли друг за другом, как всегда бывает с любящими супругами. В городе Зеленогорске Красноярского края живет большая семья их дочери Марины. Общаемся с ней с помощью мессенджеров.  Ее брат Саша, к сожалению, умер. Помню его школьником.  

Папина фамилия происходит от мужского имени Варфоломей, которое в переводе с греческого означает «сын вспаханной земли», «сын полей». Это имя имело на Руси ряд производных форм. В конце XVIII – начале XIX века оно существовало в нескольких вариантах: Варфоломеев, Вахрамеев, Вахромеев, Вохромеев, со второй половины XIX века больше было Вахрамеевых. Так получилось, что папа у нас по паспорту — ВОхрамеев, а мы все — ВАхрамеевы. 

Саша искал в Интернете корни папиной родни и нашел информацию о двух старинных русских родах с фамилией Вахрамеев. Особо его заинтересовал уроженец Ульяновской губернии Гаврила Федорович Вахрамеев, который работал в оренбургском имении дворян Аксаковых учителем. Аксаково находится не так далеко от нашей деревни. Но какой-либо информации о Гавриле Федоровиче найти не удалось. 

Я отношусь к генеалогическим поискам брата скептически. Ведь фамилия — не самый надежный ключ для поиска предков. В постсоветской России все стали искать дворянские, купеческие, профессорские корни. Я этим не озабочена, комплексами по поводу того, что в моем роду их нет, не страдаю. Может, поэтому не имею претензий к Октябрьской революции. От нее моим сородичам была только польза. До 1917 года мои предки были крестьянами, после революции стали колхозниками. Уверена, не будь её, была бы и я крестьянкой. Хотя не факт… Разве мало случаев, когда крестьяне переходили в другое сословие? 

У моих родителей не было особой программы воспитания детей, никто их этому не учил — «родительский всеобуч» в стране начался позднее, в 80-е годы, когда начались массовые подростковые проблемы. И не было в небольшом городке Куйбышевской области театров, концертных залов и музеев, которые очень помогают в этом деле. Они воспитывали нас с младшим братом прежде всего своей жизнью — делай, как я, не делай, как я. Вот и вся методика.

В нашей семье не знали, что такое праздность. Участок при доме, хрюшка в сарае, огород за городом, дача — а это значит всегда есть фронт работ. Родители, как бывшие сельские жители, были в этом деле, как рыба в воде. Когда строили свой дом, вообще гулять было некогда. Конечно, не всегда домашние дела для нас с братом были в радость, но куда деваться?! И в школе трудовое воспитание было главным.

Мы с раннего детства понимали силу слова НАДО. Надо — в семье, в школе, в стране… Патриотизм тогда не воспитывали, о нем вообще не говорили. Но каждый ребенок с раннего детства ставил общее выше личного. Этому учили дома, в школе, в кинотеатре, по радио. Не то, что сегодня, когда всё наоборот — везде личное выше общественного.

Наш дом всегда был хлебосольный. Сколько помню, у нас на каждый праздник были гости. И мама умудрялась накрыть стол, даже когда в кармане вместо денег — кукиш. Она была хорошей стряпухой. К нам порой приходили специально отведать ее блинов, пельменей или знаменитого вахрамеевского курника. Что такое курник, жителям Казани объяснять не надо, поскольку здесь очень популярен маленький курник — элеш с куриным мясом. Но по качеству они — как небо и земля.

С курником в нашем доме была связана особая церемония. Папа срезал у пирога верхнюю часть, резал ее на куски по числу людей за столом. Их ели, обмакивая в удивительно вкусный бульон внутри курника. Потом разрезалась нижняя часть, и ее раскладывали на персональные тарелки. Как правило, взрослым за обеденным столом с курником наливали по рюмочке. Пекли такой пирог редко. Начинка у него была либо из свинины, либо из курицы, что мне нравилось больше. Картошки не было.

В моем архиве сохранилась видеозапись «золотой свадьбы» родителей. Я тогда взяла с собой камеру, и Саша, у которого был опыт оператора, снимал. На экране папа с мамой, семья брата, со стороны мамы — Маша и дядя Миша, двоюродные сестра и брат, со стороны папы — Маша с Юрой, приехавшие из далекого Красноярского края, мой муж Рудольф… Многие теперь только в памяти, да еще в этой оцифрованной записи. Среди поздравлений — поэма от первого лица в двух частях с прологом и эпилогом, написанная для меня Стеллой Штейн, моей подругой. У нее такие поздравления здорово получались.

Временами звучит слаженный хор (как без песен в праздник?!). В нем выделяются два голоса: мамин и Машин. Начинает то одна, то другая. Время от времени они меняют тональность, ни в одной ноте не фальшивя. А на гармошке играет папа. И, как всегда бывает в таких случаях, улыбается. Может, вспоминает себя в молодости…

Увы, моя дочь и уж тем более внук тех песен не знают. Когда у меня гости, мы не поем и не пляшем. Застолья в моем доме часто напоминают редакционную летучку, ведь за праздничным столом обычно собирается много журналистов. Я не унаследовала мамину хлебосольность, хотя гостей принимать люблю. Но мой стол с маминым не сравнишь.

Родители стремились помочь нам с братом даже тогда, когда мы встали на ноги. Помню, купили обоим по мебельному гарнитуру. Каждое лето папа привозил или присылал в Казань с поездом помидоры (в магазинах таких вкусных не было), викторию, вишню. Бесполезно было говорить, что всё это я могу купить в Казани, на рынке…

Привыкшие к труду, к заботе о близких, они с трудом мирились со статусом одиноких пенсионеров. Дети выросли, стали самостоятельными, внуки уже большие. Можно, наконец, пожить для себя. Но, как оказалось, они так жить не умеют. Когда я сама стала пенсионеркой,  часто наставляли меня: мол, не надо так много работать, пора подумать о покое, поберечь здоровье... Когда-то я им говорила то же самое.

Хвори приходят, как по расписанию, стоит перешагнуть за 50-летнюю отметку. Когда у папы случился инсульт, мама стала ему и нянькой, и медсестрой. Отец был довольно грузный, и переворачивать его было делом непростым. Тогда еще не было современных кроватей для лежачих больных. А в последний год его жизни заболела мама.

Сиделку они не приняли, нужные покупки делала приходящая соцработница, за дополнительную плату она убирала квартиру. Тогда, как на грех, обострились Сашины болезни, к тому же он жил на другом конце города. Мне приходилось метаться между Казанью и Отрадным, благо позволяла профессор Дания Киямовна Сабирова, заведующая кафедрой истории и связей с общественностью КНИТУ-КАИ, где я тогда работала. Она сама когда-то ухаживала за больной матерью, знала, что это такое. Дания Киямовна разрешала мне по  месяцу отсутствовать на работе, потом я возвращала пропущенные часы коллегам, которые работали вместо меня.

Помню, папа очень боялся, что мама умрет раньше него. Вот фрагмент из его воспоминаний, посвященных жене:

«В принципе я доволен, что у нас с женой прошла такая жизнь. Дети у нас хорошие, внуки тоже. Где-то были неурядицы в быту, в жизни, но ведь без них ни у кого жизнь не прошла. Как началась у нас семейная жизнь, так мы ничего не видали кроме работы и забот. Начинали с ложки, ножа и тарелки, спали на раскладушке, но потом все само собой наживалось, получили квартиру… Во всех текущих житейских делах мы мало замечали смену года, природу и т.п.

Удивляюсь терпенью своей жены – Клавдии Аксентьевны: как она могла всё это вынести? Я доволен своей женой. Она у меня хозяйственная, справедливая, умная, строгая, веселая и добрая к своим детям, внукам, которые у нас жили каждое лето, пользуясь прелестями ягод и фруктов на нашей даче. Старалась быть хорошей свекровью и тещей».

Папа ушел первым, 10 мая 2006 года. Однажды он почему-то потерял желание жить, уже ни в чем не видел смысла. Я узнала это в телефонном разговоре: в мае 2005 года у меня умер муж, и папа позавидовал Рудольфу. И сразу накинулись болезни. Я написала некролог для городской газеты «Рабочей трибуны», в котором были такие слова:

«Он учил нас «делать другим добро», хотя сам не раз встречался с черствостью и равнодушием. Можно много говорить о честности и справедливости, о хорошем отношении к делу, о необходимости быть порядочным. А можно просто жить по этим принципам, как жил Владимир Дмитриевич, чтобы следом идущие дочь и сын, а через них — его внуки и правнуки восприняли их как единственно возможную норму.

У Владимира Дмитриевича Вахрамеева есть кому перехватить эстафету. И хотя никто и ничто не восполнит нашей потери, этот скорбный час с еще большей очевидностью доказывает: он прожил свою жизнь не напрасно. Закончилась история его земной жизни — теперь она будет продолжаться в нашей памяти».

Мамы не стало 12 сентября 2018 года. Четыре последних года она была лежачей. Это было серьезное испытание и для меня, и для нее.

Как только сил помогать другим не стало, жизнь для нее обесценилась. Может, потому и случился инсульт, что она была очень угнетена своим новым положением. Болезнь жестоко приковала ее к постели. Но даже в этом положении она привычно порывалась мне помочь — помыть пол, посуду, испечь блины, налепить пельменей... Мозг отказывался верить в то, что ей это уже не под силу.

Остаток жизни мама прожила в ожидании смерти. Ее не радовали даже близкие. Было очень тяжело смотреть на то, что старость и болезнь делают с ней. Мама, счастливая и радостная на снимке Владимира Зотова на моем 50-летнем юбилее, вся в цветах – и мама в постели, сухонькая беззубая старушка с изможденным лицом… Эти два разных человека — моя дорогая и любимая мама.

Мама была из тех, кто себя любить не умеет, и ее неумение любить себя передалось мне. Но я на нее в этом смысле не похожа: ее жертвенность была направлена на семью, а у меня — на работу. Мама так и останется для меня примером беззаветного служения близким. У меня с этим сложнее. Для мужчин деловая, перегруженная работой жена – не подарок. 

В нашей семье не были приняты ласковые слова и «телячьи нежности», и моя любовь к маме на излете ее жизни выражалась утилитарно: при ее болезни нужна ей была постоянная забота. И я смиренно приняла жизнь с большими ограничениями. В доме были сиделки, ведь я продолжала работать, но они спасали не всегда. Это было трудно, но мама была рядом. Я перенесла ее смерть очень тяжело — с месяц жила, как в потустороннем мире. Через 40 дней вернулась к обычной жизни, но уже без мамы… И с тех пор каждое утро просыпаюсь под ее нежным и любящим взглядом с того самого зотовского снимка.

Когда тебе близко к 80-ти, ясно осознаешь, что ты обязан родителям не только самим фактом своего существования, но и укладом жизни, в мелочах весьма отличной от родительской, но в главном всё же схожей. У меня не раз была возможность убедиться, что характером я в папу и маму. В чем-то мне повезло больше, чем им — моя жизнь пришлась на более благополучные годы. В чем-то я до них так и не дотянулась. Хотя внешних атрибутов жизненного успеха у меня, конечно, куда больше. Только таким образом родители свою жизнь не измеряли.

Мама с папой принадлежали к поколению, принявшему в 45-м растерзанную страну и возродившему ее для новой жизни. Поколению, не знавшему комфорта, не умевшему жить для себя. Как писал поэт, гвозди бы делать из таких людей…

Те, кто пришел следом, их подвижнического труда не оценили, и сломали почти всё, что наши родители, деды и бабушки строили, потеряли страну, в которой они жили. Оценят ли внуки и правнуки? Большой вопрос.

Счастливый день: я в Отрадном, вся семья вместе: мама, папа и брат Саша

Обычно журналисты останавливают свой выбор на людях с оригинальными биографиями. В этом отношении жизнь мамы и папы ничем особенно не примечательна. В ней было всё, что пришлось на долю их поколения. Военное лихолетье, бедность послевоенной деревни, толкавшая людей на поиски лучшей доли в городе, радости и горести современной жизни. 

О том, как складывалась жизнь родителей, я узнала из папиных воспоминаний. Он писал их в 2001 году, после инсульта. Правая рука уже его не слушалась, и он научил работать левую. Непросто было разобрать эти каракули, но я это сделала, когда решила издать воспоминания. Назвала брошюрку «История моей жизни». Отец был рад, как ребенок, когда я привезла книжку в Отрадный.

Кроме воспоминаний, в ней были его стихи. До этого не знала, что они у него есть. Стихи были, прямо скажем, нескладные. Много таких пришлось прочитать, работая в «Вечерке». В отдел культуры приходило много графоманов, привлеченных рубрикой «Литературные вечера». Помню, один из них заявил, что стихи у него лучше, чем у Пушкина. Я всегда с трудом находила слова, чтобы объяснить автору, почему его стихи в газете не появятся — боялась задеть авторское самолюбие. Но папа был не из графоманов, которые ищут признания. Прочитав его стихи, поняла, что он писал их не для других, а для себя, для нас с братом. Это было продолжение воспоминаний.

Брошюрка была напечатана небольшим тиражом, для родственников и знакомых. Один экземпляр я отнесла в музей города Отрадного. Отец был среди тех, кто заложил в фундамент города первые камни. И в прямом, и в переносном смысле. Сначала как строитель-разнорабочий, потом как нефтяник. Он был среди тех, кто строил буровые вышки.

Очень жаль, что отцу не пришлось получить полноценного образования. Но и без образования ему доверяли быть руководителем — бригадиром, прорабом, начальником участка. В вышкостроении это как начальник большого цеха. В ноябре 1963 года в ознаменование 46-й годовщины Великого октября фотографию Владимира Дмитриевича Вахрамеева можно было видеть на городской Доске почета — «за высокие производственные показатели, достигнутые в социалистическом соревновании». Сохраняю в личном архиве его Почетные грамоты за разные годы — от руководства вышкомонтажной конторы (ВМК), горкома КПСС и горисполкома. У него было несколько юбилейных медалей. В советское время наградами гордились…

Мы мало знали о его работе. Порой мама утром шутила: «Ты опять всю ночь командовал: «Вира! Майна!». Смысл этих слов я поняла позднее, когда вместе с отцом смотрела по телевидению документальный фильм о вышкостроении. Увидела, как медленно двигается по шоссе вслед за мощными буксирными тягачами огромная пирамида из металла. Как могла передвигаться вот так, в стоячем положении, такая махина, не пойму до сих пор. Вышку обычно тащило более десяти тракторов спереди и до пяти сзади. Как вспоминал отец, земля вокруг дрожала от натуги, как живая.

Снимок нашла в сети. Он дает представление о том, что это была непростая технологическая операция

Так хотелось верить, что вышка впервые «пошла» по отрадненской земле. Теперь точно знаю, что это случилось в Татарии. В Отрадном процесс перемещения вышки усовершенствовали. И папа в этом участвовал.

Тросы, которые связывали вышку с тракторами, сначала были короткие. И вот однажды один из них оборвался, как тонкая струна. Вышка упала прямо на трактор, подмяв под себя и машину, и тракториста. После этой трагедии тросы стали делать длинными, чтобы в случае аварии люди не страдали.

Это было в самом начале освоения нового технологического процесса, который экономил много времени и денег. Первые буровые вышки строили по полгода. Прим этом использовалось до ста кубометров пиломатериалов на каждую, и всё это потом пропадало. Благодаря перемещению буровых установок на новое место без демонтажа срок начала бурения сокращался до шести дней. Фундамент уже не заливали — в основание вышки укладывали железобетонные блоки, которые использовались по многу раз. Появилось много других технических новинок. 

Сегодня на нефтепромыслах всё по-другому. Вместо буровых вышек качалки. Физический труд сведен к минимуму. Нефтяники научились работать без вреда для экологии. Татарстан в этом отношении — один из самых передовых.

Сколько помню, папа всегда что-то придумывал, изобретал. Считался одним из лучших рационализаторов вышкостроения. Помнится, у него был нагрудный знак «Лучшему изобретателю». Когда сидел над очередной технической головоломкой, всегда сетовал, что у него мало специальных знаний.

«Если бы не было войны, я бы получил высшее образование. Учеба мне давалась легко, и я любил учиться. Ну, а если бы у меня было высшее образование, то я был бы большим человеком. Талант руководителя у меня был превосходный. Работая прорабом, начальником подготовительного цеха, я понял, что мне нужно повышать образование. Подтолкнуло меня к этому и поступление в Коммунистическую партию.

В вечерней школе я стал учиться в 7-м классе, а в 9-м классе возраст и условия работы заставили меня из школы уйти. Потом вместе с земляком Михаилом Панкратовым мы пошли сдавать экзамены в вечерний нефтяной техникум, но не сдали: вечернего образования и 8-ми классов оказалось недостаточно. И мы пошли на подготовительные курсы при этом же техникуме, а после их окончания успешно сдали вступительные экзамены и начали учебу. Закончил я два семестра, но обстоятельства не позволили больше учиться. Если бы не уехал в Белоруссию, то обязательно бы окончил техникум», — писал отец.

Наверное, тысячи его ровесников могли бы написать такое – в 1941 году их жизнями распорядилась война.  Я родилась в 1946-м и войну знаю только по рассказам родственников, книгам и фильмам. Послевоенное время с его лишениями тоже не оставило в памяти никаких следов. Видимо, это свойство детской психики – смотреть на мир через розовые очки.

А может, потому, что мама, вспоминая тяжелые годы, говорила не о лишениях и горестях, а о том, как люди помогали друг другу. Она вспоминала, что дедушка, деревенский плотник, денег за работу у вдов не брал. Через много-много лет после войны сама удивлялась, как хватало у односельчан сил, чтобы петь. Пели они всегда — по дороге на работу, в поле или на ферму, и на обратном пути. Легче с песней на душе становилось, говорила мама.

Отец в своих воспоминаниях рассказал о своей жизни и семейной истории много того, чего я не знала. Не утаил и подробностей их довольно сложных отношений с мамой. Отец был искренен, писал всё честно, в том числе и о том, что омрачало их семейную жизнь. Тяжелая работа и разные невзгоды сделали из него пьющего человека, и это добавляло всем много горестей и печали. Удивительно, как сильна была у отца воля, когда он мужественно сопротивлялся болезням — сначала инфаркту, потом инсульту. И как мало ее было, когда он боролся с этим недугом. И хотя мы ссор родителей почти не видели (мама старалась выяснять отношения без нас), всё равно мира в доме не было. И однажды папа ушел. Думаю, что мама сама его выгнала, когда устала от постоянных ссор. Но мы с Сашей родителей помирили. В ту пору семьи на развод шли в крайнем случае. Не как сейчас… Думали о детях, а не о себе.