В последние годы я довольно часто думала о деревне, в которой родилась. Изучала исторические данные, расспрашивала родных. И выяснила очень интересные подробности.

Крупные исторические события до Верхнего Челяева не доходили — слишком далеко деревня находилась от больших дорог. Это было и в Крестьянскую войну 1773-1775 годов под предводительством Емельяна Пугачева, у которого в Бугурусланском уезде было много сторонников, и во время трех русских революций XX века. В 1905 году крестьяне, воодушевленные идеями равенства и справедливости, нападали на помещичьи усадьбы, поджигали постройки, рубили лес. Пострадали имения Чемодуровых, Куроедовых, Шувалова, Плешановых, Аксаковых и Агеевых.

Кстати, Агеевы вполне возможно были предками Виктора Агеева, отца моей дочери. Он нашел их следы в районе города Абдуллина.

Год 1917 тоже прошел для односельчан без потрясений. История вершилась в других местах, в том числе совсем рядом, в Бугуруслане. В Гражданскую войну в Оренбуржье шли ожесточенные бои с войском атамана Оренбургского казачьего войска Александра Дутова. Но это было далеко от Верхнего Челяева.  С войсками Народной армии Комуча и Чехословацкого корпуса в 1918 году тоже сражались в других местах. В марте 1919 года территорию Сок-Кармалинского уезда заняли части армии адмирала Колчака, с которыми сражалась 5-я стрелковая дивизия. Одним из ее командиров был легендарный Василий Чапаев. Но в источниках об этих событиях нет названия моей деревни.

Брат вспомнил, что по дороге из Верхнего Челяева на «большак» видел памятник времён Гражданской войны, но ни мама, ни я его не вспомнили. И боев в 1918-1919 годах мамина  память не сохранила. В Интернете нашла сообщение о том, что в Нижнем Челяеве, в двух километрах от нашей деревни, есть братская могила, на которой обелиск «в честь продотрядовцев, погибших во время боя с белочехами».

Думаю, если бы Гражданская война пришла в Верхнее Челяево, то это бы в памяти родственников сохранилось. Ни разу ни одного воспоминания. 

А вот что такое голод 1921 года, один из самых тяжелых в истории России, деревенские сородичи знали. Хлеб тогда выгорел в тридцати губерниях России, особенно в зоне Поволжья, на Украине и Северном Кавказе. В разных местах вспыхивали эпидемии сыпного тифа, свирепствовала малярия. Вымирали целые деревни.

В нашей семье каких-либо тревожных воспоминаний этот страшный период не оставил. В доме деда всегда была пшеничная мука для выпечки хлеба. В деревне жили и другие семьи с достатком, большие труженики, как дед Аксентий. Но были и бедняки, как вспоминала мама, чаще всего многодетные семьи или откровенные бездельники.

Колхоз создавали без особого сопротивления. Земля общины стала землей колхозной. Когда бабушка Настя вспоминала это время, она говорила всегда об одном и том же — как жалко было вести в общее стадо личную корову. Но мужу перечить не посмела. А ведь дед, будучи плотником, вполне мог остаться единоличником. В колхозном хозяйстве трудились бабушка, которая пекла хлеб для работающих в поле и на фермах, и дети. Как вспоминала мама, ее трудовая биография началась в 14 лет, работала и в поле, и на колхозных фермах, и в конюшне.

Отец вспоминал, что было в колхозе две полеводческие бригады — по одной на каждое Челяево. Возле деревень — фермы. Колхозники выращивали крупный рогатый скот, свиней, овец, птицу. Вокруг расстилались необозримые поля с пшеницей, рожью, гречихой, подсолнечником. Работали в колхозе и на себя. У каждого колхозника — свое подворье и огород довольно больших размеров.  

Когда меня стали интересовать подробности семейной истории, мама уже мало что помнила — в 2014 году у нее случился инсульт, потом началась деменция. Она плохо ориентировалась и в происходящем.  Например, никак не могла уразуметь, зачем я заплатила за вызов врача на дом. Посоветовала написать жалобу «начальникам». Говорить ей, что врач из частной клиники, что живем мы уже в другой стране, было бесполезно. Она продолжала жить при социализме и в Советском Союзе...

Но порой в ее памяти всплывали какие-то детали. Например, она вспомнила, как в 30-е годы закрыли церковь в Нижнем Челяеве. И никто не возмутился — сельчане очень не любили местного попа. Рассказала, как однажды ее отца чуть не раскулачили. Дед Аксентий точно был середняком, хозяйство у него было большое: земля, живность, пасека. Порой своих рук не хватало, и во время уборки приглашали за вознаграждение односельчан. И однажды за дедом приехали из района. Новость разнеслась по деревне быстро, и у его дома собралась возмущенная толпа, с которой представители власти решили не связываться. Деда защитили, но его сына, дядю Петю, не смогли: слишком дерзким на язык оказался. Через какое-то время и его отпустили домой. Потом выяснилось, что донос на деда написал председатель сельсовета — строптивый Аксентий Степанович со своим мнением мог ему докучать. Сельчане потребовали увольнения председателя. Уволили.

Такая вот нетипичная история. Наверняка таких историй было в стране немало, но в большую историю попали другие — с раскулачиванием и высылкой «за кудыкины горы». Однажды меня пригласили принять участие в документальном фильме о советской деревне, но когда узнали про моего деда, передумали. Возможно, большая история так и пишется, из типичных фактов, крупными мазками. Но реальная жизнь не всегда укладывается в прокрустово ложе идеологических схем. И потому я не очень доверяю большим обобщениям, когда в оценках только два цвета — черный и белый. Может, мне легко рассуждать без эмоций, ведь в нашей ближней родне не было ни раскулаченных, ни репрессированных.

О времени Великой Отечественной войны папа в подробностях написал в своих воспоминания: «Если бы пришлось начать жизнь сначала, я бы ее никогда так не начинал и так не жил. Всему виновата война. Хорошо помню, как началась война. Как раз я приехал на каникулы к бабушке с дедушкой в село Верхнее Челяево из Новотроицка, где я окончил 5 классов, ну а больше учиться не пришлось. Всех старших, отцов, братьев, призвали служить и воевать на фронте, мы же остались их заменять на трудовом фронте в колхозе. Когда началась война, семья отца переехала жить в Челяево, и отсюда его и брата призвали на фронт.

Сначала мы работали, где полегче, погонщиками на жнейках и лобогрейках, возницами при сборе сена, снопов с поля к стогу. Надо сказать, что в военное время мы мужали быстро и через год уже стали выполнять работы для взрослых, т.е. боронить, пахать, сеять, косить траву и хлеба, метали стога сена, вязали снопы… В зимнее время – подвозка кормов, горючего, вывоз хлеба для фронта. Да мало ли приходилось выполнять колхозных дел!».

Летом 1941 года деревенское население сильно уменьшилось. В армию взяли практически всех мужиков. В деревне остались дети, старики и женщины. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик» — эта поговорка про них. Лошадей сельчане лишились, и пахать приходилось, как раньше, на себе. Питались с личных хозяйств. К концу войны во многих семьях сидели на подножном корме. Разная трава, чаще крапива, смешивалась с отрубями, и эта смесь была вместо хлеба. Фронту отдавали мясо, масло, вообще всё, что производили в колхозе. В магазин практически не ходили — что там делать с пустым кошельком? На небольшие деньги, которые появлялись в семьях, добровольно-принудительно покупали облигации государственного займа. Бабушка, когда переехала жить в Отрадный, привезла с собой большую кипу этих бумажек. Потом их, наверное, выбросили. Когда государство, наконец, решило рассчитаться по своим обязательствам, в нашей семье уже не было ни одной облигации.

Папа родился в 1929 году, и в боевых действиях ему участвовать не довелось. Как и многие его сверстники, он считал себя ветераном войны и хотел, чтобы это признали. Если бы не он, я бы так и не поняла, зачем. Для материальных благ — можно подумать. Но для папы эти блага ровным счетом ничего не значили. Просто он хотел быть среди тех, кто обеспечил Великую Победу. А ее приближали не только фронтовики, но и те, кто был в тылу. В том числе и он, работавший наравне со взрослыми.

Помню, как папа радовался, когда в федеральном законе о ветеранах появилась норма о том, что к ветеранам Великой Отечественной войны относятся лица, проработавшие в тылу в период с 22 июня 1941 года по 9 мая 1945 года не менее шести месяцев. А он работал всю войну, которую встретил 12-летним подростком. Удостоверения участника войны имели и папа, и мама. Кроме того, у обоих были удостоверения «Дети войны». Тогда еще не было такой всероссийской общественной организации, а в Самарской области она была. Когда мама жила со мной в Казани, она ежегодно к 9 мая получала ветеранские подарки и поздравления от Президента России, главы Татарстана и мэра города.   

Как вспоминал отец, в начале войны в Верхнем Челяеве было сто домов. С фронта не вернулись 56 человек. В некоторых домах было по 2-3 потери. Пример тому — дед Аксентий и баба Настя. У них не вернулись домой три сына. Двое уже были женаты, Дмитрий, 1918 года рождения, даже дважды. У Владимира, 1922 года рождения, осталась дочь Люба. Александр был самый молодой, 1925 года рождения. Как горько шутила мама: «Он даже поцеловаться с девушкой не успел». Ещё не было у него девушки.

Долгие годы все трое числились без вести пропавшими. Напомню, что такие фронтовики были в первые послевоенные годы под подозрением. А, может, в плену? А может, дезертировал? Это еще больше рвало душу людям, получившим такие сообщения. Когда архивисты страны стали принимать частные запросы, мои родители обратились в Центральный архив Министерства обороны СССР, и в сентябре 1981 года из Подольска пришла радостная весть (если ее можно так назвать): места захоронения двух Кочетковых — Дмитрия и Александра — известны.

Родители сумели поклониться праху одного из них. Лейтенант Дмитрий Кочетков, командир стрелковой роты отдельного учебного стрелкового батальона 331-й стрелковой дивизии, погиб в сентябре 1942 года в бою за деревню Романово Сычёвского района Смоленской области.

Уже в ноябре пришло письмо из Смоленского областного военного комиссариата, в котором сообщалось, что Кочетков Дмитрий Аксенович (отчество было записано неверно) покоится в братской могиле №2 на окраине села Сычёвки. Память его, как и память многих других воинов, погибших здесь, увековечена в специальном фотоальбоме (№1539), который хранится в Сычёвском райвоенкомате.

Как известно, бои по защите Москвы шли жесточайшие. Работая в Казанском ветеринарном институте, я побывала в тех местах со студентами и слышала горестные воспоминания сельчан о тех кровопролитных боях (Вечная эстафета памяти: «Снежный десант» в Сухиничи).

В 1982 году родителей пригласили в Сычёвку на День Победы. Им прислали потом фотографии с траурного митинга.

Похоронку на дядю Сашу, младшего сержанта Александра Аксентьевича Кочеткова, семья получила в феврале 1943 года. А он еще два года воевал. Был командиром команды (наверное, артиллерийского расчета) в 200-м стрелковом полку 2-й стрелковой дивизии. Из Подольска маме сообщили, что ее брат скончался от ран 17 марта 1945 года. До Победы оставалось всего два месяца. Он нашелся в Польше, был ранен в бою в деревне Грунефельд (теперь Гронувко), но умер не от ранения. Госпиталь, в который он пропал, оказался в центре боя. Его, как и других убитых, похоронили неподалеку от деревни.

В апреле 1983 года из Управления по розыску Исполкома Общества Красного Креста и Красного Полумесяца СССР маме сообщили, что ее брат Александр Кочетков покоится на воинском кладбище города Бранёво, бывшего немецкого Браунсберга (Braunsberg). Оно образовалось там в ходе боевых действий, а после войны в городе был создан воинский Мемориал, где перезахоронили останки из братских и одиночных могил на территории бывшей Восточной Пруссии. В Бранёво упокоилось солдаты и офицеры, воевавшие в составе войск 2-го Белорусского и 3-го Белорусского фронтов, погибшие или умершие от ран в зимние и весенние месяцы 1945 года. Это самое большое зарубежное захоронение советских воинов. Потери Красной Армии в Польше были огромными — по официальным данным, 600 тысяч погибших.

Поляки пригласили маму посетить братское кладбище в Бранёво 9 мая 1983 года. Такая поездка тогда для нее была делом немыслимым. Пока копили деньги, в Польше начались исторические события, закончившиеся сменой государственного строя. А потом распался социалистический лагерь, и пути наших стран разошлись. Больше приглашений из Бранёво маме не присылали, да и вряд ли бы я посоветовала родителям ехать в Польшу, поскольку к русским там уже в те годы относились, прямо скажем, не очень хорошо. Правда, не все.

На этом кладбище удалось побывать мне. Это случилось в августе 2010 года, когда я в очередной раз была в гостях у своих польских друзей — Вальдемара и Люцины Савицких.  Потрясение, которое я испытала, словами не передать.  Кладбище воистину братское, поскольку там почти нет могил. Это огромное поле, на котором 250 равных прямоугольников. На нем лежат останки, по разным данным, от 31 до 34 тысяч человек, в основном советские воины, но есть и поляки. Далеко не у всех установлена личность. К 2010 году были известны имена пяти тысяч погребенных, в два раза больше, чем в 80-е годы, когда мама узнала, где похоронен ее брат.

Кладбище, территория которого 6,5 гектара, в 2010 году было ухоженным. Огромные зеленые поляны по обеим сторонам парадной аллеи, которая ведет к центру мемориала, аккуратно пострижены. Рядом с мемориалом — 20 одиночных офицерских могил. С двух сторон аллеи небольшие символические надгробия. На некоторых — имена и фамилии, кое-где с портретами. Как мне пояснили в администрации кладбища, таблички устанавливают родственники, навестившие Бранёво. Предложили выбрать надгробие для дяди и мне. Я выбрала место неподалеку от мемориальной композиции из трех памятников. Мой выбор зафиксировали в регистрационном журнале.

К сожалению, снова попасть в Бранёво пока не удается. Трудно сказать, что стало с этим воинским кладбищем сейчас, когда между нашими странами в очередной раз обозначилась глубокая пропасть. 

Похоронку на Владимира Аксентьевича Кочеткова семья получила в феврале 1943 года. Она была написана на основании донесения командира отделения 200-го стрелкового полка 2-й стрелковой дивизии.

Архивисты подтвердили, что рядовой Кочетков, уроженец Сок-Кармалинского РВК (ныне РВК Северного района) Чкаловской (ныне Оренбургской) области, пропал без вести. Найти могилу третьего брата мамы до сих пор не удалось. Вся надежда на поисковиков, которые вернули из небытия уже не один десяток имен. Правда, мы можем и не узнать, что его нашли, — нет в Северном районе нашей деревни.

Мама не раз рассказывала о событиях военных и послевоенных лет, повторяя раз за разом традиционное: «Только б не было войны…». Вспоминала вечную боль матери — моей бабушки. «Почему сердце не разорвется?!», — вопрошала та у божницы с иконами. Не просто потерять трех сыновей — не иметь понятия, где они преданы земле, в каком аду сгинули, еще труднее… Бабушка ждала сыновей до самой смерти. Надежду подогревали нечастые случаи возвращения в родные места бывших солдат, по каким-либо причинам задержавшихся на чужой земле. Но не дождалась.

Каждый год на 9 мая я ставлю на видное место в своей квартире большие портреты Дмитрия, Владимира и Александра Кочетковых, возлагаю цветы к Вечному огню в казанском парке Победы. И хотя он за тысячу верст от тех мест, где погибли три маминых брата, на душе становится легче (Одна семья на фоне общей беды).

С войны пришли мой дед с папиной стороны — Вахрамеев Дмитрий Гаврилович, его сын  дядя Коля, а также старший сын Кочетковых — инвалид войны Петр Аксентьевич Кочетков,  1910 года рождения. С одной здоровой рукой он работал, как и отец, плотником. Больная рука постоянно гноилась и болела всю жизнь, пока ему не посоветовали сменить климат. И они с тетей Катей уехали в Грозный, к ее родственникам. И там ему стало лучше.

Но в Грозном дядя Петя вновь попал под бомбежки. На это раз своей армии. Правда, район, где они жили, не бомбили — рядом работал нефтеперерабатывающий завод. Но остальные последствия боевых действий ему пришлось испытать по полной программе. Они с тетей Катей многие месяцы жили в погребе, благо дядя его перед этим хорошо обустроил. От голодной смерти их спасали соседи — чеченцы. А вот дом двоюродного брата Николая, который жил в центре города, у площади Минутка, разбомбили.

Мы с мамой были в гостях у дяди Пети года за два до начала боевых действий. Заметили, как много на улицах частных новостроек. Нам объяснили, что строятся чеченские семьи, изгнанные с родной земли по известному указу Сталина 1944 года. Их дети возвращаются, выкупают чужие дома на своих участках и строят новые. Предлагали продать дом и дяде Пете, деньги давали хорошие, хватило бы и на дом в России, и на машину, но соседи-чеченцы отговорили.

Мы тогда не заметили каких-либо межнациональных трений. Везде нас встречали приветливо. И не слышали от родственников ни одного плохого слова о чеченцах. Помню, по телевизору на московском канале с тревогой говорили о плохой жизни и безработице на Кавказе. А мы не видели в Грозном тех, кто жил плохо и страдал без работы. Все работали, кто на государство, кто на частных хозяев. Например, один из родственников тети Кати за лето зарабатывал на бахчевых полях соседа столько, что мог всю зиму не работать.

После замирения Грозного с Москвой Кочетковы из Грозного уехали, купили дом в Краснодарском крае. Хотя соседи-чеченцы очень просили их остаться. Очень уважали они дядю Петю.

То, что раньше спасало деревню Верхнее Челяево во время исторических катаклизмов, позднее затянулось петлей на ее шее. Она умерла, поскольку все жители из нее уехали. Исчезли многие деревни, названия которых я знала по табличкам на Большаке: Малое Аксаково, Васильевка, Березовка, Кадышево, Михайловка, Липовка, Безымянка, Малое Рычково… Исчезли люди, живность, остались брошенными личные огороды. В 90-е годы, когда я ездила на машине из Казани в Отрадный, видела в этих местах и много брошенных колхозных полей. В нашей республике таких пейзажей не было.

Для крестьянина земля — всё в этой жизни. Помню, баба Настя во всех бедах страны более всего винила Никиту Хрущева, который ввел неподъемные налоги для села, и люди вырубали сады, резали скот. Как она говорила, перерезали пуповину, связывающую сельчанина с родной землей. А земля для него — не просто место жительства, а нечто большее.

 Галина Александровна Драполенко из поселка Северного напомнила мне, что в 1965 году правительство СССР приняло постановление о так называемых перспективных и неперспективных населенных пунктах. Судя по всему, именно в это время умерла Пугачевка, где жили наши родственники. Хотя она располагалась в более удобных природных условиях, рядом с большим селом Аксаковым.

В обновленной России появилась другая напасть — оптимизация: в деревнях стали закрывать школы, клубы, фельдшерские пункты. И через какое-то время там остались одни немощные старики. Считается, что люди уезжали в город за комфортом. Так, есть мнение, что Верхнее Челяево опустело, когда его не включили в план газификации Оренбургской области. Люди уезжали не в город, а в другие деревни и села.

Может, это и была основная причина. Но, как мне кажется, большинство покидало родные места, понимая, что  у родных сел и деревень нет будущего. Нет не только комфорта, но даже работы. Работа была в колхозе, а в новых условиях хозяйствования на селе собственники оказались, по мнению мамы,  нерадельными. 

Умирание деревень происходит по всей стране, и на сессиях Государственного Совета Татарстана это не раз служило темой для болезненного разговора. Помню, знаменитый татарский драматург Туфан Миннуллин однажды отказался голосовать по проекту коррекции географической карты республики, и ему долго и терпеливо объясняли, что деревни всё равно нет.

Уже выросло несколько поколений, живущих далеко от семейных могил, знающих народные традиции только по концертам фольклорных коллективов. А ведь деревню традиционно считали хранительницей народных традиций и родного языка. И Туфан Абдуллович знал это, как никто другой. Процесс этот, увы, продолжается, и лишь кое-где удается его замедлить.

Умерших деревень в России — тысячи. Как мне кажется, их гибель — трагедия не только уроженцев конкретных поселений, откуда ушла жизнь, но и всей страны. При всем развитии цивилизации деревня — это корни любого народа. Уже много десятилетий мы их перерубаем, подрывая тем самым фундамент собственного дома — и удивляемся, почему он такой неустойчивый. Удивляться надо другому — почему он еще стоит?

У человека, живущего как перекати-поле, без корней, нет устойчивости. Как нет ее у государства, которое никак не может найти свое место на земле, уже дважды отказавшись от опыта предков. Сейчас вроде бы наметился процесс консолидации, принятия всеми и Российской империи, и Советского Союза, но в 2026 году началась предвыборная кампания в Государственную Думу — и кто-то опять подливает керосина в уже потухший костер.

Как говорил мне в интервью для газеты «Казанские истории» в 2009 году доктор исторических наук Алтер Львович Литвин, Гражданская война у нас в двадцатые годы не закончилась (Алтер Литвин: «История не меняется. Меняются историки»).