В 2014 году психолог Тимоти Уилсон с коллегами провёл серию экспериментов, где участников сажали в пустую комнату без телефона, книг и любых занятий и просили провести 6–15 минут наедине со своими мыслями. Учёных интересовало, способен ли человек развлечь себя сам. Оказалось, что многим это давалось тяжело. Большинство испытуемых признавались, что время наедине с собой не принесло удовольствия. А когда экспериментаторы предложили им альтернативу — бить себя слабым электрошоком, за кнопку схватились почти четверть женщин и две трети мужчин. Вышло в духе писательницы мадам де Сталь, которая была уверена, что «в жизни приходится выбирать между скукой и страданием». Но что это за состояние, заставляющее бить себя током?

Учёные описывают скуку как неприятный опыт, когда человек хочет вовлечься во что-то удовлетворяющее, но не может, потому что внимание не цепляется ни за внешнее, ни за внутреннее. При этом это состояние работает как сигнал или дискомфортный щелчок («Неинтересно, хочу переключиться»).

Дальше многое зависит от того, чем ответить на этот сигнал. Если не заглушать его сразу, внимание отрывается от внешнего мира и уходит в свободное плавание. Включается сеть пассивного режима работы мозга: он перебирает отложенные задачи и может неожиданно найти новые решения и идеи. Тогда человека посещает «эврика», или, по-современному, «инсайт».

Правда, есть подвох. Блуждающий ум охотно дрейфует не туда — например, к тревоге или неловким воспоминаниям. В среднем человек отвлекается на посторонние мысли почти половину времени бодрствования и в эти моменты чувствует себя менее счастливым. Поэтому свайп и приносит облегчение. Он обрывает не только скуку, но и весь негатив, что она тянет за собой.

Вернёмся к теории. С сигналами сегодня всё в порядке, а вот дальше дело не идёт. Между «мне скучно» и рукой, тянущейся в карман за телефоном, теперь проходит меньше секунды. Внимание не успевает даже начать блуждать, не то что придумать новое решение или вспомнить постыдный случай из юности. По данным Глории Марк из Калифорнийского университета в Ирвайне, среднее время, которое человек удерживает внимание на одном экране, за последние два десятилетия упало примерно с двух с половиной минут до 47 секунд. После этого снова наступает скука, требующая нового свайпа, рилса, шутки или мема.

Формируется замкнутый круг. Контент, которым её глушат, приучает терять интерес всё быстрее. Чем чаще внимание соскакивает в поисках стимула, тем более поверхностно оно цепляется за что угодно — и тем скорее человеку снова становится скучно. Со временем это чувство становится хроническим, переходя в непереносимость несобранного ума.

Отсюда напрашивается вывод, что человечество разучилось скучать. Как будто раньше было золотое время, когда люди безмятежно созерцали закаты, а потом пришёл интернет и всё испортил. Однако на самом деле способность выдерживать скуку никогда не была человеческой добродетелью.

Каждая эпоха собирает скуку заново под свою структуру времени и общества. Римский философ Сенека ещё в I веке жаловался на taedium vitae (с лат. «отвращение к жизни») и тоскливое, но знакомое каждому «Сколько можно одно и то же?».

Явление, чем-то похожее на современную скуку, описал монах IV века. Евагрий Понтийский в трактате «Практик» (греч. Πρακτικός) ввёл термин «акедия» и сравнил это состояние с «полуденным бесом», который нападает в самую пустую часть монашеского дня. Солнце будто застывает, день тянется бесконечно долго, инок выглядывает за дверь, прислушивается, не идёт ли кто из братии, ненавидит выбранное место и ремесло, вспоминает прежнюю жизнь и мечтает о другом монастыре.

С латинского «акедия» буквально означает «уныние», утрату смысла, поэтому Евагрий и ставит её в один ряд с гневом и гордыней. Желание немедленно переключиться считали не подсказкой найти место поинтереснее, как сейчас, а противником веры. Позже состояние перебралось на запад, слилось с печалью и превратилось в лень, а в русской традиции осталось под первоначальным именем.

Следы скуки можно найти в античных текстах, а вот само слово молодое до неприличия. Первые упоминания английского boredom относятся как минимум к 1829 году. А широкое распространение слово получило после выхода романа Диккенса «Холодный дом» (1852). Там оно звучит почти как диагноз леди Дедлок, которая страдает от «хронической хвори скуки», задыхаясь в браке по расчёту и рутине высшего света.

Неудивительно, что подобную «болезнь» Диккенс приписал аристократке. Пока индустриализация не загнала всех в строгий график, где время «тратят» и «убивают», пустое размеренное ожидание не было массовым опытом. Более того, право на скуку считалось привилегией. Сплин, ennui, русская хандра — модный в то время недуг людей, которые могли позволить себе ничего не делать. Пушкин так про Онегина и пишет: «...Подобный английскому сплину, / Короче: русская хандра / Им овладела понемногу; / Он застрелиться, слава богу, / Попробовать не захотел, / Но к жизни вовсе охладел».

Каждая эпоха изобретает новую «таблетку» для заполнения пауз. К примеру, на рубеже XVIII–XIX веков в Европе всерьёз обсуждали Lesesucht, «читательскую болезнь». Тогда считалось, что барышни глотают романы запоем и портят себе нервы и рассудок. Книга, между прочим, и была первым карманным пожирателем скуки, пока её место не занял телефон.

Но элитарный статус тоски продержался недолго. Уже в XX веке урбанизация, массовое распространение среднего класса и строгого рабочего графика постепенно вынесли избыток пустого времени за пределы аристократических гостиных. Скука стала проблемой, на которую имеет право пожаловаться кто угодно.

За 100 лет до изобретения смартфона скукой всерьёз занялся Мартин Хайдеггер. В лекциях 1929-1930 годов он выделил у неё три уровня: от «мне скучно на этом вокзале» до состояния, где мир целиком делается плоским и пресным, а человек остаётся один на один со временем как таковым. Казалось бы, что может быть хуже? Но Хайдеггер считал наоборот: в этой точке люди впервые упираются в собственную свободу. Раз заняться нечем, приходится решать, что делать со своей жизнью, и придумывать что-то новое.

Позже кореец Бён-Чхоль Хан подхватил эту идею и превратил её в диагноз эпохи. В «Обществе усталости» (2010) философ пишет, что люди сменили общество запретов на общество достижений, где никого не нужно гнать работать, потому что человек справляется с этим сам. Плата за это — депрессия, выгорание и расстройства внимания.

Дефицит внимания, как и практически всё в современном мире, хорошо продаётся. Это заметил ещё в 1971 году экономист Герберт Саймон. Он писал, что чем больше информации в обществе, тем меньше внимания остаётся и тем острее встаёт задача, как распорядиться этим дефицитом среди бесконечного числа источников. На этом наблюдении выросла интернет-индустрия, чья бизнес-модель — собирать внимание и перепродавать рекламодателям. Оптимизирует она время в приложении и число заходов за день, а значит, каждая минута скуки, не отданная экрану, превращается в чью-то недополученную выручку.

Глава Netflix Рид Хастингс в 2017 году и вовсе заявил, что компания конкурирует не с Amazon и HBO, а со сном. И побеждает в этом соревновании, когда пользователь решает посмотреть ещё одну серию на ночь глядя. А жест «потяни вниз, чтобы обновить ленту» бывший дизайнер Google Тристан Харрис сравнивает с рычагом игрового автомата. Во время свайпа пользователь получает ту же непредсказуемую награду (будет ли следующий рилс интересным/смешным или нет) и формирует механизм привыкания. Вся система контента устроена так, чтобы удерживать внимание любой ценой и не давать человеку заскучать хоть на секунду.

К несчастью Хастингса и всей индустрии, состояние, которое философы веками считали дверью к свободе и новым мыслям, не имеет рыночной цены. Скуку нельзя продать или монетизировать, поэтому от неё так старательно пытаются избавиться. Не по злому умыслу, просто так устроены стимулы и экономика века.