Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASAЮрий Борисович Норштейн, человек, чьи мультфильмы научили целое поколение не скользить по поверхности восприятия, а вглядываться в те смыслы, что укрыты за пределами очевидного, однажды обронил фразу, которая звучит сейчас не как поэтическая метафора, а как точнейший диагноз нашего времени. Дети сейчас космически одиноки, – сказал он. И в этой формулировке, где детство сопрягается с пугающей бесконечностью космоса, заключена невероятная точность наблюдения: одиночество сегодняшнего поколения не похоже на то, что мы знали прежде. Оно не имеет отношения к недостатку общения или отсутствию друзей, оно иное, более глубокое и более, по-новомодному сказано, тревожное, – оно есть пребывание в пространстве, где слова перестали быть мостом и превратились в барьер, где касание подменено одобрением в виде лайка, а диалог сведен к безликому комментарию. И в том числе, где искусство, вместо того чтобы соединять, стало просто очередной лентой, пролистываемой в бесконечном скроллинге бессонной ночи.
Именно в этом контексте медиация обретает совершенно иной смысл. Она – не способ разрешения конфликтов, не педагогическая техника и не модный термин. Медиация – экзистенциальная необходимость, некая попытка восстановить утраченную связь с тем, что находится за пределами экрана и за пределами процесса быстрого потребления. Медиация в ее подлинном, нетривиальном понимании, в первую очередь, – искусство быть рядом. Способность присутствовать в диалоге, не стремясь его завершить. Готовность слышать, не требуя немедленного ответа. Умение оставаться в промежутке между двумя мирами – своим и другим, – не пытаясь перевести чужое на понятный язык, но с упорной готовностью продолжать этот разговор, даже когда он кажется безнадежным, даже когда слова заканчиваются и остается только тишина, которую нужно не заполнять, а выдерживать. Когда хочется слышать и понять.
Для детей, выросших в мире, где внимание стало дефицитом, а скорость восприятия подменяет собой глубину понимания, медиация оказывается не просто инструментом для освоения искусства, но едва ли не единственной возможностью восстановить способность к встрече, которую мы почти утратили, – встрече с другими, с собой, с другими собой.
Не так давно у меня произошло удивительное знакомство. В одном из старых арбатских подвалов, куда я свернула случайно, спасаясь от июньского теплого дождя, что обрушился на бесконечно суетную Москву, случилось нечто уникальное. Произошла встреча с проектом студентов ВШЭ, который не был ни выставкой, ни перформансом, ни инсталляцией в привычном смысле слова. Это было пространство между… Между искусством и жизнью, между тишиной и словом, между автором и тем, кто пришел к нему. Хотя название оно имело более серьезное, «Вопреки». В подвале пахло сыростью, стены стесняли своим покатым видом, а с первого взгляда отталкивающие экспозиции имели мрачный и пугающий облик.
Посередине зала лежали тканевые корни – серые, почти неприметные, лишенные той декоративной привлекательности, к которой нас приучили тенденции моды. Они не пытались нравиться, и в этом была их главная честность. Они существовали как память и опыт, которые не выбирают, какими быть, а просто остаются теми, что есть: неудобными, неэстетичными, незаметными, но, что важно, подлинными. Эти корни, сложные по форме, вышедшие будто из земли, из глубин чьей-то души, напоминали о том, что мы сами состоим из того, что мы когда-то выбирали: из пережитков, из рефлексии, из детства, из всего того, что сделало нас.
Рядом с корнями железные полотна с нанесенными поверх силуэтами. Тяжелые, серые, непроницаемые, квадратные (хотелось бы сказать рамочные), как наша жизнь, которая часто оказывается тверже, чем мы готовы признать. На железе невозможно что-то изменить без усилия, граничащего с насилием. Но едва вглядываясь, начинаешь различать в этих силуэтах не столько контуры тел, сколько контуры желаний. Например, желания выйти за пределы, разорвать границы, пробить стену, которая кажется непреодолимой. Эти холодные, бескомпромиссные квадраты внезапно заговорили о любви, которая не считается с преградами, о страсти, которая способна расплавить металл, о том самом желании жить, которое всегда находит способ проступить сквозь любую, даже самую плотную, поверхность.
Кроме этого, были представлены полотна с вышитыми горизонтами, которые проступали из канвы, как надежда проступает из отчаяния, как будущее проступает из настоящего, такое неясное, непознанное, неизбежное. Эти горизонты были неровными. Они переплетались с нашей жизнью неуверенной нитью, которая то становилась почти невидимой, то вдруг проступала с неожиданной отчетливостью, напоминая о том, что даже в самой обычной канве есть место для чего-то иного, особенного.
Были и окна, раздвоенные и почти непросматриваемые вблизи, словно граница между реальностью и воображением, между тем, что мы можем разглядеть, и тем, что ускользает за пределы нашего восприятия. Издали они проступали как загадка, которая не требует разгадки, а только присутствия, только желания увидеть, увидеть больше.
Слева от окон расположился черный мат – мягкий, предсказуемый, удобный, – с нацарапанным на нем белым лебедем. Лебедь смотрел на меня с вызовом, и в его взгляде читался вопрос: достаточно ли у всех вас смелости, чтобы покинуть эту зону комфорта, или вы останетесь здесь, в месте, которое убаюкивает, но не позволяет взлететь? Его крылья распахнуты, в глазах читается четкое намерение о том, что вот-вот он вырвется из стоячего черного болота, вопреки тому, что желалось.
Я стояла в стороне, ни в центре зала, ни в компании приглашенных слушателей, наблюдая за тем, как люди входят в пространство, как касаются искусства и как искусство касается их. В этом подвале, среди корней, железа и вышитых полотен, я поняла, что медиация – это способность быть в диалоге, это навык сохранять внимание к тому, что ускользает, это коллективная и одновременно самостоятельная работа над тем, чтобы приблизиться к высокому. Понравилась мне роль соглядатая и проект замечательный.
Мы привыкли думать, что искусство требует специальных знаний, исторического контекста, культурного бэкграунда и гибкости ума. Но дети приходят в галерею, музей или прочее культурное пространство совершенно не подготовленными. Они смотрят, например, на картину и не спрашивают, кто автор и в каком году она написана. Они говорят: «Смотри, он грустный». Они не нуждаются в том, чтобы им объяснили все и сразу, – они уже в диалоге. Они уже там, где мы, взрослые, разучились находиться. Они уже практикуют медиацию, даже не подозревая об этом. В их словах нет страха перед непониманием, в них любопытство. Не попытка упростить, а попытка приблизиться. Не требование объяснения, а готовность к встрече, к диалогу. И если дети сейчас космически одиноки, как сказал Норштейн, то, возможно, единственное, что может их спасти, – это не урок, не программа, а пространство, где можно остановиться и просто быть. И, возможно, медиация – это именно то, в чем можно найти спасение. Ведь все высокое – как тот самый лебедь на черном мате, – смотрит на нас в упор и ждет. И в этом уже есть разговор, который начинается с присутствия.
#выставочное
#Вопреки