Завершились большие московские гастроли новосибирского театра «Старый дом». Их финальным аккордом стал спектакль Юрия Квятковского «Парадокс об актере и жестокости» по мотивам пьесы Майкла Ардитти «Магда». История о последних днях в бункере Гитлера стала размышлением не только о конкретном историческом эпизоде, но и о природе зла и насилия рядом с нами. Рассказывает Марина Шимадина.

«Старый дом» не раз приезжал на гастроли в Москву, но на этот раз он привез сразу шесть постановок и поразил привередливых столичных зрителей разнообразием и качеством репертуара. Здесь и «Котлован» Платонова в неповторимом авторском стиле бывшего главрежа театра Антона Федорова, и лаконичные постдраматические «Контрольные отпечатки» Дмитрия Волкострелова (

), и гротескная буффонада Арсения Мещерякова «Скасска» по текстам Хармса, и трагикомедия Саши Золотовицкого «Голубчик» по роману Эмиля Ажара (он же Ромен Гари), и вполне традиционная сентиментальная постановка Александра Огарева по повести Наринэ Абгарян «С неба упали три яблока». Достойным завершением этого театрального пира стал спектакль «Парадокс об актере и жестокости» по мотивам пьесы Майкла Ардитти «Магда» о «Медее Третьего Рейха» Магде Геббельс в переводе Ольги Варшавер и Татьяны Тульчинской.

Лишь две недели назад эту пьесу поставил на той же сцене «Шалом» на Новослободской, где и проходили гастроли «Старого дома». Но белорусский режиссер Евгений Корняг подошел к ней буквально и построил зловещий бункер, где среди колонн потерянно бродили люди-монстры, призраки их жертв и куклы, изображающие детей Геббельсов, которых Магда отравляла, прикладывая к своей груди.

В постановке Юрия Квятковского пьеса стала отправной точкой для размышлений об изнанке актерской профессии. Он использовал расхожий прием «театра в театре»: некий Режиссер репетирует спектакль, где артисты должны вживаться в роли нацистских преступников.

Но они делают это, по мнению Режиссера, недостаточно глубоко и убедительно. Действие то и дело останавливается закулисными «разборками»: актеры не хотят влезать в шкуры этих чудовищ и психологически оправдывать их поступки, а Режиссер все сильнее давит на них, призывая выпустить на волю своих внутренних демонов, унижает и провоцирует. Он апеллирует к «театру жестокости» Антонена Арто, к «катарсису» и очищению, которые должны испытать зрители настоящей трагедии. Но в конце концов насилие выплескивается из пьесы в реальность и оборачивается против самого Режиссера.

Художница Нана Абдрашитова поместила действие пьесы в герметичный павильон, за стекло. Мы почти не слышим, что говорят актеры — а они играют на немецком,— но зато слышим синхронный перевод на русский, как на старых видеокассетах, на два женских голоса. Поэтому у министра пропаганды Геббельса, например, тут смешной фальцет.

Вообще все образы нацистской элиты в спектакле карикатурны: Ева Браун (Лариса Чернобаева) — наивная блондинка, кукла Барби, наряженная в национальное немецкое платье, Геббельс (Анатолий Григорьев) — напыщенный и нелепый тип во власти ресентимента, мстящий миру за свое уродство, его жена Магда (Наталья Немцева) — не древнегреческая Медея-детоубийца, а скорее Мегера с лицом, перекошенным гримасами, рейхминистр Борман (Виталий Саянок) — отталкивающий, вечно потеющий боров, а влюбленный в Магду врач СС (Арсений Чудецкий), готовящий яд для детей, тут похож на оловянного солдатика.

Актеры «Старого дома» работают в этой острой манере блестяще. И еще интереснее наблюдать, как они снимают свои гротескные маски, на несколько минут становясь нормальными людьми, и тут же надевают их обратно. Единственный, кому не нужно постоянно перевоплощаться,— это Режиссер, на московских гастролях эту роль впервые исполнил Тимофей Мамлин. Он создал очень узнаваемый образ самовлюбленного и развязного творца-манипулятора, который играет на актерских амбициях и пытается нащупать и задеть больное место. В этих закулисных диалогах, записанных драматургом Екатериной Августеняк прямо на репетициях, местами много лишнего, уводящего от главной темы — рассказы о детских травмах, ревности, стремлении что-то доказать родителям и так далее.

Но парадоксальным образом (вот вам и еще один парадокс) это двойное отстранение — через синхронный перевод и выходы из ролей — только усиливает напряжение, которое нагнетается там, за стеклом.

И в конце концов этот котел прорывает. Перегородка, отделяющая зал от «бункера», убирается, и накопленная энергия выливается в невероятно экспрессивный финал.

Зло опасно и заразительно, даже карикатурное, оно подтачивает человека изнутри, а насилие порождает новое насилие. И уничтожить в себе Магду, Геббельса, Еву Браун можно только одним способом — убив себя. В конце спектакля актеры совершают коллективное самоубийство вместе со своими героями, но зато дети, которых так и не отравила Магда, остаются жить. И это внушает надежду.