Главная задача, стоящая перед нами, не в том, чтобы совершенствоваться в искусстве конфронтации. В этом человечество уже преуспело как нельзя лучше. Настоящий вызов заключается в том, чтобы сохранить способность к сотрудничеству даже при наличии разногласий: не закрывать пространство для политики, когда на столе лежат военные сценарии, проводить чёткую грань между гражданской и военной сферами, даже когда технологии её размывают, и не допускать, чтобы логика войны стала определяющим принципом международных отношений, пишет Идрисс Лаллали, исполняющий обязанности директора Африканского центра изучения терроризма (Алжир). Материал подготовлен специально к XXIII Ежегодному заседанию клуба «Валдай».

В некоторых районах центральной части Сахеля, когда вооружённая группировка взимает «налог» с пастуха или торговца, она выдаёт квитанцию с номером. Её можно предъявить на следующем блокпосту, чтобы с человека не взимали плату дважды. Это яркий пример того, как дух войны проникает в повседневную реальность: в моём регионе война больше не прерывает привычный уклад жизни – она начинает им управлять.

Именно так выглядит неограниченная конфронтация: не армия у ворот, а квитанция. В 1999 году два китайских полковника – Цяо Лян и Ван Сянсуй – опубликовали книгу «Неограниченная война» (Unrestricted Warfare), доказывавшую, что будущие войны не ограничатся полем боя. Инструментами ведения боевых действий станут торговля, право, финансы, информационные сети и средства массовой информации. То, что тогда казалось провокационной мыслью, сегодня воспринимается как констатация факта.

Для Африки это не теоретический спор. На нашем континенте стёрлись границы между войной, терроризмом, мятежами, организованной преступностью и межобщинными столкновениями. Одна и та же вооружённая группировка может одновременно контролировать территорию, облагать население поборами, заниматься контрабандой золота и топлива, проводить информационные операции и осуществлять примитивные формы управления. Её деятельность финансируется преступными сетями. Местные проблемы и недовольство встраиваются в транснациональные нарративы. А поверх этих хрупких локальных конфликтов накладывается соперничество внешних держав.

Стоит обратить внимание на цифры. Опубликованный в этом году Глобальный индекс терроризма зафиксировал значительное снижение числа жертв терроризма во всём мире в 2025 году. При этом шесть из десяти стран, наиболее пострадавших от терроризма, находятся в Африке к югу от Сахары, а на долю одного лишь Сахеля приходится более половины всех случаев гибели людей в результате терактов во всём мире. В целом угроза отступает, но становится более концентрированной и укоренившейся, а вдоль северных границ прибрежных государств Западной Африки она по-прежнему ищет новые плацдармы.

Да, дух войны проникает в нашу реальность. Но он также искажает сознание. Когда противостояние становится нормой, мы начинаем рассматривать практически всё – торговлю, технологии, информацию, миграцию и даже помощь в целях развития – сквозь призму безопасности. На мой взгляд, такой подход порождает три искажения.

Первое искажение касается применения силы: это убеждённость в том, что милитаризованные ответные меры сделают общество более защищённым. Я говорю об этом как руководитель антитеррористической структуры, а не как пацифист. У государств есть и право, и обязанность защищать своё население; и там, где террористические группировки удерживают территории и целенаправленно атакуют мирных жителей, эту обязанность невозможно выполнить без применения силы.

Сила необходима, однако её одной недостаточно. Необходимость и достаточность не одно и то же, и в последние двадцать лет нам пришлось дорого заплатить за то, что мы их путали.

За эти годы международное сообщество вложило колоссальные ресурсы в борьбу с терроризмом: военную мощь, разведку, системы слежения, отслеживание финансовых потоков, беспилотники, а теперь и в искусственный интеллект. И всё же террористические организации адаптируются и возрождаются. Почему? Потому что мы гораздо лучше умеем бороться с проявлениями нестабильности, чем менять условия, которые её порождают: слабость государственных институтов, теневую экономику, проблемы, вызывающие недовольство людей. Мы можем устранить командира, ликвидировать ячейку, отбить город – и это реальные успехи. Но никакие военные средства не могут восстановить доверие между гражданином и государством, создать легитимный институт или примирить общество. Это политическая задача, и решить её можно только политическими методами.

Это не означает обладание большим количеством оружия. Это означает достижение такого положения, когда принуждение становится нашим первым порывом и последним доводом.

Третье искажение – это подмена порядка соперничеством. Многополярный мир может открыть перед Африкой реальные возможности. Однако многополярность без эффективного многостороннего взаимодействия порождает соперничество, а не порядок. Увеличение числа центров силы, конкурирующих без согласованных правил, лишь множит конкуренцию, ничего при этом не укрепляя.

Технологии наиболее ярко демонстрируют эту опасность. Возможности, ранее доступные лишь государствам, теперь оказались в руках вооружённых группировок; на нашем континенте они уже используют коммерческие беспилотники для разведки и нанесения ударов. Алгоритмы усиливают подстрекательство, не осознавая последствий, а автономные системы грозят отделить решение о лишении жизни от человеческого суждения. Мы обретаем всё большие технологические возможности для конфронтации именно в тот момент, когда наши политические инструменты управления ослабевают.

Валдайский клуб задаётся вопросом: усугубляет ли угрозы стабильности попытка одной державы сохранить монополию на управление и ключевые технологии? Позвольте мне ответить с позиции Африки. Концентрация власти в чьих-либо руках редко шла Африке на пользу. Но нас больше беспокоит не то, в какой столице сосредоточена монополия. Нас тревожит то, что Африка остаётся потребителем технологий безопасности, рынком для систем слежения и мишенью для информационных операций – и почти никогда не выступает соавтором правил, регулирующих эти сферы: будь то искусственный интеллект, киберпространство или Совет Безопасности, где Африка до сих пор не представлена должным образом.

А это, в частности, означает необходимость прямо заявить – в кругу друзей, – что возобновившееся геополитическое соперничество не должно вновь превращать наш континент в арену для чужих конфликтов. Африканские государства сотрудничают со многими партнёрами – Россией, Китаем, Европейским союзом, США, Турцией, странами Персидского залива и другими, – и это их суверенное право. Однако приоритеты Африки в сфере безопасности не могут становиться продолжением чьего-либо соперничества. Интересы безопасности Африки должны оставаться именно интересами безопасности Африки. Цель партнёрства – не в том, чтобы вовлекать африканские государства в те или иные лагеря, а в том, чтобы укреплять их способность делать собственный выбор.

Валдайский клуб отмечает, что глобализация в том виде, в каком мы её знали, подошла к концу, хотя мир по-прежнему остаётся взаимосвязанным. В Африке мы особенно остро ощущаем обе стороны этого утверждения. Связи, основанные на сотрудничестве, слабеют: получить финансирование становится труднее, миссии сворачиваются, а внимание переключается на другие регионы. Опасные взаимосвязи отнюдь не ослабевают. Оружие, оставшееся после одного угасшего конфликта, идёт на вооружение участников следующего. Золото, финансирующее мятеж в Сахеле, проходит очистку на другом континенте. Слух, запущенный в чужой столице, приводит к гибели людей в деревне, где о нём даже не слышали.

Что же могут сделать ответственные державы? Позвольте мне предложить три корректировки – по одной на каждое из этих искажений.

Во-первых, необходимо вернуть политику в центр проблем безопасности. Военные инструменты должны открывать пространство для политических решений, а не подменять их; ценность любого партнёрства следует оценивать по тому, к каким результатам оно приводит.

Во-вторых, нужно отстаивать чёткие разграничения: между гражданскими лицами и военными, между исключительными мерами и нормами обычного права, между конкурентом и врагом. Не каждое разногласие представляет собой угрозу, не любую проблему можно решить силовым путём.

В-третьих, следует оберегать те сферы, где сотрудничество сохраняется даже в условиях конфронтации. У нас могут быть глубокие разногласия по поводу миропорядка, но террористы не считаются с геополитическими раскладами – как не считаются с ними преступные сети, пандемии или климатические потрясения. Борьба с терроризмом остаётся одной из немногих областей, где ведущие державы находят точки соприкосновения даже в самые трудные времена. Эта общая основа – ценный ресурс, который нужно беречь, а не растрачивать.

Африка не ждёт, пока другие решат эти вопросы за неё. 21 июля Совет мира и безопасности Африканского союза принял Континентальный стратегический план действий Африканского союза по борьбе с терроризмом на континенте на 2026–2030 годы. Этот план сочетает решительные меры в сфере безопасности с действиями, направленными на устранение коренных причин и движущих сил насильственного экстремизма, а его реализация – как на национальном, так и на региональном уровне – опирается на принцип ведущей роли самих африканских стран. Поэтому от каждого партнёра, без исключения, мы ожидаем вполне конкретных шагов: предсказуемой поддержки инициатив, возглавляемых африканскими странами (в том числе с использованием возможностей, открываемых резолюцией 2719 Совета Безопасности), сотрудничества, которое укрепляет африканские институты, а не подменяет их, и партнёрства, которое не ставится в зависимость от геополитической ориентации.

Многие годы мир говорит о победе в войне с терроризмом. Я пришёл к выводу, что сама эта терминология требует пересмотра. Терроризм – это не армия, которая однажды подпишет акт о капитуляции. Это метод насилия, возникающий вновь и вновь там, где этому способствуют политические, социальные и геополитические условия. Наша цель не может заключаться в том, чтобы выиграть бесконечную войну. Она должна состоять в построении таких обществ, в которых терроризм будет неуклонно утрачивать свою полезность, свою социальную базу и способность к самовоспроизводству.

И здесь я возвращаюсь к упомянутой квитанции. Безопасность – это не просто отсутствие врага. Это наличие государства, которому люди доверяют: эффективно работающих институтов, предсказуемого правосудия, рабочих мест и уверенности в завтрашнем дне.

Мы поймём, что добились успеха в Сахеле, не в тот день, когда падёт последний полевой командир, а в тот день, когда квитанция в кармане пастуха будет выдана его собственным государством.

Возможно, то же самое справедливо и для международной системы. Главная задача, стоящая перед нами, не в том, чтобы лучше обеспечивать противостояние. В этом человечество и так уже преуспело как нельзя лучше. Задача состоит в том, чтобы сохранить способность к сотрудничеству даже при наличии разногласий: не закрывать пространство для политики, когда существуют военные варианты действий, проводить чёткую грань между гражданской и военной сферами, когда технологии эту грань размывают, и не допускать, чтобы логика войны стала определяющим принципом международных отношений.

Ведь если противостояние станет нормой мировой политики, величайшей угрозой может оказаться уже не какая-то конкретная война. Величайшей угрозой станет то, что мы разучимся помнить, как выглядит мир.

Без паники: государство и ответственность за будущее. Ежегодный доклад клуба «Валдай»

Ответственность за будущее сегодня – не лозунг, а императив поведения. В ходе развития человечество изобрело множество эффективных способов самоуничтожения – от физического до морального, и это тоже плоды прогресса. Но опыт преодоления угроз и перехода на новый уровень очень богат. Нам не нужно будущее, которое станет лучше, чем раньше. Нужно будущее, которое не хуже. И которое, в принципе, будет.

СкачатьPDF, 889,84 КБ