Фрэнк переступил с ноги на ногу, опустив взгляд в пол. Его пальцы замерли на локтях, перестав отбивать нервный ритм. Слова Ани о пироге с карамелью и миндале повисли в воздухе, как кусок мела, застрявший в горле. Он молчал, но его челюсть сжалась так, что желваки проступили под бледной кожей. Глаза скользнули к листу на стене, где крупным шрифтом было напечатано «триггер», и он на мгновение прикрыл веки, будто пытался спрятаться от собственной невнимательности. Ему следовало знать. Черчилль наверняка говорил. Но он не слушал, или забыл, или просто привык, что за этими дверями слова уже не имеют значения.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

— Фрэнк!

Голос Танаки ударил по коридору, как резиновая дубинка по бетону. Заместитель заведующего шагал к ним, его белый халат развевался за спиной, лицо раскраснелось от быстрой ходьбы. Он остановился в трёх шагах, уперев руки в бока, и его дыхание вырывалось короткими облачками пара в прохладном воздухе.

— Какого чёрта ты делаешь? — Танака говорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Твой пост — у дверей. Ты даже не попросил Джонатана тебя подменить. Уходишь — предупреждаешь. Черчилль за такой косяк не церемонился бы. Ты это знаешь. Так что ради всего святого, из уважения к покойному, соблюдай хоть какие-то правила. Распорядок. Порядок. Мы не в балагане.

Фрэнк вытянулся, его лицо стало ещё более каменным. Он кивнул, не произнося ни слова. Танака перевёл взгляд на Аню, потом на дверь палаты, потом снова на Фрэнка.

— Что здесь происходит?

— Леди Альстрейм пожелала осмотреть пациента в двенадцатой палате, — ответил Фрэнк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мистер Флойд. Она… у неё есть основания.

Танака поморщился, провёл ладонью по лицу, сдвигая очки на лоб, потом вернул их на место. Его губы сжались в тонкую линию. Он посмотрел на Аню — не так, как смотрел в кабинете, а с той особой смесью досады и покорности, которую рождает присутствие человека, чью волю нельзя оспорить. Рыцарь Круга. Девочка с розовыми волосами и правом входить в любые двери.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Но прежде чем мы откроем, я должен прочитать правила поведения.

Он поднял указательный палец, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк бюрократического рвения, который способен усыпить даже охрану мавзолея.

— Пункт первый: посетитель обязуется сохранять спокойствие и не повышать голос, чтобы не провоцировать пациента. Пункт второй: посетитель не делает резких движений в поле зрения пациента. Пункт третий: посетитель не прикасается к пациенту без его явного согласия, выраженного вербально или невербально. Пункт четвёртый: посетитель не передаёт пациенту никаких предметов, включая пищу, напитки, письменные принадлежности, электронные устройства, а также любые объекты, которые могут быть использованы как оружие или средство членовредительства. Пункт пятый: при первых признаках агрессии или неадекватного поведения посетитель обязуется немедленно покинуть палату и уведомить персонал. Пункт шестой: посетитель не оставляет дверь открытой. Пункт седьмой: продолжительность визита не должна превышать тридцати минут без согласия лечащего врача. Пункт восьмой…

Голос Танаки лился ровно, монотонно, как вода из крана, который забыли закрыть. Слова сливались в однообразный гул, теряя смысл, превращаясь в фоновый шум, под который даже стены, казалось, начинали клониться ко сну.

Фрэнк, стоявший у двери, сначала слушал внимательно, потом его веки отяжелели. Он моргнул раз, другой, третий. Его подбородок едва заметно опустился к груди, и он дёрнул головой, возвращая себя в реальность. Но Танака всё читал. Пункт двенадцатый. Пункт тринадцатый. Где-то далеко в коридоре зажужжал вентилятор, и этот звук слился с голосом доктора в одну сонную симфонию.

Фрэнк прислонился плечом к стене, прикрыл глаза. Танака монотонно перечислял пункт двадцать первый, касающийся порядка действий при возникновении пожара. Его собственные глаза были полузакрыты, он читал по памяти, механически, как заведённая игрушка, которая не знает усталости.

— ...Пункт тридцать четвёртый: при обнаружении у пациента признаков соматического заболевания, посетитель...

Танака вдруг замолчал. Открыл глаза. Посмотрел на Аню, потом на дверь.

— ...Всё, — сказал он, и в его голосе прорезалось удивление человека, который только что понял, что говорил последние десять минут. — Прошу прощения. Я увлёкся.

Он достал из кармана халата пластиковую карту, приложил к считывателю. Замок щёлкнул. Дверь открылась с низким, протяжным стоном, словно её давно не смазывали.

Танака шагнул внутрь первым. Аня последовала за ним.

В палате пахло лекарствами, потом и чем-то приторно-сладким — тем самым запахом, который остаётся, когда человек ест одни и те же больничные обеды месяцами. Ночник под потолком отбрасывал желтоватый круг на серое одеяло, под которым угадывалась фигура. Человек лежал неподвижно, укрывшись с головой. Даже дыхания не было слышно.

Танака остановился в двух шагах от кровати.

— Мистер Флойд, — позвал он тихо. — У вас посетитель. Леди Альстрейм. Она хочет поговорить с вами.

Ни звука. Ни движения.

— Мистер Флойд, — повторил Танака, чуть громче. — Пожалуйста, откликнитесь.

Тишина стала плотной, как вода в глубоком колодце. Танака напрягся, его плечи поднялись, он сделал шаг вперёд, протянул руку к краю одеяла. Пальцы дрожали, когда он потянул ткань вниз.

Под одеялом оказались два больничных матраса, сложенных один на другой, и три подушки, утрамбованные в середине так, чтобы создавать иллюзию человеческого тела. Простыни были смяты, наволочки сдёрнуты. В изголовье, на голой сетке кровати, лежала маленькая фигурка оригами — бумажный журавлик, сложенный из страницы, вырванной из медицинской карты.

Танака выпрямился. Его лицо побелело. Он обернулся к Ане, открыл рот, но вместо слов из горла вырвался только сиплый выдох. Его глаза заметались по палате — под кровать, за ширму, в угол, где стояла пустая тумбочка.

— Его нет, — прошептал Танака. — Здесь никого нет.

Он повернулся к двери, где замер Фрэнк.

— Как? — голос Танаки сорвался на фальцет. — Как он вышел? Дверь была закрыта. Я сам её открыл. Ты видел, Фрэнк? Ты следил?

Фрэнк молчал, глядя на пустую кровать. Его лицо ничего не выражало — только глубокая, бездонная усталость человека, который привык, что в этом месте реальность тоньше, чем бумага для оригами.

Танака схватился за голову, запустил пальцы в волосы.

— Это невозможно, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. Только паника, растущая как чёрная дыра внутри грудной клетки. — Он был заперт. Заперт! Я сам проверил замок вчера вечером. Фрэнк, ты проверил сегодня утром? Фрэнк!

Но Фрэнк уже доставал рацию из кармана, и его большой палец дрожал над кнопкой вызова.