Когда-то я, не отрываясь, смотрела на фотографию Кристины Жук. Июль 2014-го. Горловка. Девятнадцатилетняя девушка. На зеленой траве она лежит уже мертвая и продолжает обнимать свою десятимесячную дочь Киру. Даже смерть не смогла разжать их руки.

Над этой фотографию тогда рыдал весь мир. Кристину называли «Горловской Мадонной». Я тоже плакала. Потому что было невозможно спокойно смотреть на мать, которая даже после смерти продолжала защищать своего ребенка.

Тогда мне казалось, что такое не может продлиться долго. Что взрослые все-таки опомнятся. Потому что погибшие дети — это та самая красная черта, за которую никто не должен перейти.

Позже я приехала к Анне Тув. Мы долго разговаривали. Не об оружии. Не о политике. Тоже – о детях.

В 2015 году при обстреле Горловки погиб ее муж и старшая дочь. А новорожденного сына она откапывала единственной уцелевшей рукой.

Я помню эту руку.

Потом Анна ездила по Европе. Просила только об одном — остановить происходящее. Итальянцы даже выдвинули ее на Нобелевскую премию мира. Тогда европейцы повторяли почти хором: гражданская война на востоке Украины должна остановиться.

Аллея ангелов появилась 5 мая 2015 года. В Донецке. Она посвящена детям, погибшим на Донбассе.

По данным ООН, с 2014 года до февраля 2022-го на этой территории погибли 152 ребенка.

Сто пятьдесят два...

Когда произносишь эту цифру быстро, она кажется статистикой. Когда начинаешь читать истории — перестает быть просто цифрой.

22 января 2015 года. Остановка «Боссе» в Донецке. Здесь люди ждали автобус. Во время обстрела погибли мирные жители. Среди них были дети.

12 февраля 2015 года. Подписываются Минские соглашения. В этот день снаряд попадает в дом семьи Коноплёвых в Горловке. Родители сделали все, что советуют во время обстрелов. Спрятали детей в ванной комнате. Им казалось, что это самое безопасное место.

Погибли Кирилл, два года. Даша, восемь лет. Настя, тринадцать.

Иногда страшнее всего не смерть. Страшнее то, что родители все сделали правильно. Но этого оказалось недостаточно.

Весной того же года погибли еще дети.

Десятилетняя девочка в Петровском районе Донецка. Четырнадцатилетний мальчик под Горловкой...

Это произошло уже после вступления в силу Минска-2.

Массовые артиллерийские обстрелы городов резко сократились. Ежедневный кошмар первых месяцев противостояния на Донбассе стал уходить. Это подтверждали и международные наблюдатели, и статистика ООН.

Всем казалось, что самое страшное наконец осталось позади.

Но война умеет убивать даже тогда, когда замолкают пушки. Она остается под ногами. В земле. В высокой траве. В заброшенных садах. В сараях. В карманах мальчишек. В виде гранаты, которую хочется поднять. Или снаряда, который папа-ополченец принёс домой показать подросшему сыну.

Я помню эти истории. Дети погибали не после обстрелов, а подчас в результате любопытства и иногда безалаберности самих взрослых. По данным UNICEF, именно мины и взрывоопасные пережитки войны стали основной причиной детских потерь в 2016–2017 годах. Около двух третей всех зарегистрированных случаев гибели и ранений детей в тот период были связаны именно с ними.

«Это было 7 августа 2015 года. Трое мальчишек играли во дворе. Среди них был мой сын. Взяли в руки железки, а те оказались снарядами...»

Мать рассказывала мне, как возвращалась с работы. Навстречу ей одна за другой пронеслись три машины скорой помощи. Она еще подумала: наверное, где-то случилась большая беда. Через несколько минут оказалось, что эта беда — в ее доме. Из троих мальчишек тяжелее всех пострадал четырнадцатилетний сын. Сначала ему ампутировали руку. Потом — ногу. На другой руке не осталось трех пальцев.

«Их, наверное, еще можно было найти в траве и пришить, — говорила женщина. — Но искать побоялись. Вдруг там лежали еще снаряды...»

Как вообще можно привыкнуть к фразе, что родители боятся искать пальцы собственного ребенка?

Тогда же из Донбасса начали вывозить в Москву первых детей с подобными травмами. Этим занималась Елизавета Глинка. Доктор Лиза. Она не спрашивала, кто за кого. Она спрашивала только одно:

— Где ребенок?

Большинство маленьких пациентов поступали в НИИ неотложной детской хирургии и травматологии с одинаковыми диагнозами. Мины. Неразорвавшиеся боеприпасы. Самодельные взрывные устройства. Так называемые «пережитки войны». Страшное словосочетание. Будто война — это всего лишь плохое воспоминание. А на самом деле эти «пережитки» каждый день отрывали детям руки, ноги, лишали глаз.

Мне рассказывали историю мальчика из Донецка. Телевидение тогда хором рассказало о ребенке, пережившем обстрел. А он почти не спал. Боялся, что ночью к нему придет погибший брат. Правда оказалась еще страшнее.

Подростки нашли мину. Решили посмотреть. Она взорвалась. Оставшийся в живых мальчишка стал инвалидом.

Он спрашивал взрослых только одно:

— Это я виноват, что брата не стало?

И его долго убеждали, что нет. Что виноват он не больше, чем любой ребенок, который решил поднять с земли красивую железку.

Доктор Лиза тогда настояла на выпуске специальных листовок. Их развозили по школам. Раздавали во дворах. Клеили в подъездах.

Не трогай. Не поднимай. Не разбирай. Позови взрослых. Казалось бы, простые слова. Но именно они чаще всего спасали детские жизни. И действительно — таких трагедий стало меньше.

На несколько лет.

Мы опять все очень хотели поверить, что самое страшное осталось в прошлом.

Не получилось.

Прошло четыре с половиной года после февраля 2022-го. И вдруг оказалось, что Аллея ангелов уже не помещается в Донецке.

Сегодня это уже дети России. Дети Украины.

Одинаково испуганные. Одинаково маленькие. Одинаково не понимающие, почему взрослые никак не могут остановиться.

По последним подтвержденным данным ООН, с 24 февраля 2022 года погибли уже 802 ребенка. Еще 2948 получили ранения.

ООН признает: это только те случаи, которые удалось независимо подтвердить. Реальные цифры, вероятно, выше.

Всего несколько дней назад в пригороде Воронежа в результате атаки беспилотника погиб трехлетний мальчик. Через несколько дней после этого в Чернигове погиб десятилетний мальчик...

Я не хочу делить погибших детей по национальности. Не хочу выбирать, чья мать выла на похоронах громче. Разве смерть спрашивает, на каком языке ребенок сказал свое первое слово?

… Аллея ангелов в Донецке задумывалась как памятник детям одного гражданского конфликта.

Сегодня понимаешь с ужасом: если бы ее создавали заново, места на ней уже всем не хватило бы.

И это, наверное, самое страшное.

Иногда мне кажется, что человечество уже разучилось слышать плач детей. Мы слышим только взрывы.

И пока взрослые продолжают спорить о правоте, истории и геополитике, где-то на православный крест вешают еще одну фотографию, на которую невозможно смотреть. И ещё одного плюшевого медведя ставят на свежую детскую могилу.

Сколько еще ангелов должно улететь на небо, чтобы наконец наступила тишина?