Гаянэ Аветисян Фото: Евгения Сенина / пресс-служба галереи ARTZIP

Гаянэ, название выставки Back to Crossroad отсылает к развилке. Обычно перекрёсток воспринимается как кризис или ступор перед выбором. Почему для тебя это пространство стало продуктивным, и каково это — сознательно возвращаться туда, откуда ты однажды ушла?

Мне хотелось найти способ показать свои мечты и ту часть себя, своей личности, которая останется со мной навсегда. Я рассказываю не просто о точке, откуда я начала творческий путь, но ещё и о точке, которая есть у каждого творца. Неважно, художник это, актёр, музыкант… Просто такая — «нулевая точка», в которой человек осознаёт, что ему необходимо творить и созидать. И это послание уже спрятано в названии выставки. Дело в том, что я начала рисовать, когда мне было 14–15 лет, — я не с самого детства в изобразительном искусстве. Но я была увлечена музыкой — блюзом и джазом — и пела. Пожалуй, музыкальное образование сыграло большую роль в моём становлении и помогло сформировать моё мировоззрение.

Примерно тогда я посмотрела фильм «Перекрёсток» 1986 года — это что-то вроде биографии Роберта Джонсона. Главный герой, юный музыкант, стремится прикоснуться к подлинному миру блюза и найти потерянную мелодию Джонсона. В ходе этих поисков и попыток он встретится с другой легендой, с ним уже найдёт то, что ищет. Тут есть философский момент — все важные действия происходят обязательно на перекрёстке, где-то далеко в Миссисипи. И это точка, где все блюзмены начали свой путь. Там, по легенде, Джонсон продал душу дьяволу за талант.

Но для меня точка перекрёстка — не про то, как люди продают душу за искусство. Это, собственно, именно «нулевая точка» — место, откуда можно построить духовный рост или карьеру. В течение нескольких лет, конечно, ты будешь задавать себе разные вопросы… Но если эта точка есть, ты сможешь переосмыслять свой опыт и всякий раз заново понимать, куда идёшь и что делаешь. Это не шаг назад, не регресс. Это фундамент, откуда можно найти новые направления и ориентиры.

И всё же мне кажется, что любое возвращение — даже в формате саморефлексии — сопряжено с риском соскользнуть в ностальгию или самоповтор. Как ты очищала свой «шаг назад» от сентиментальности? Как не увлеклась рифмой с самой собой?

Очень крутой вопрос. Это действительно тонкий нюанс! Наверное, скажу так: в ARTZIP я показываю повторение не в прямом смысле слова, и даже не совсем повторение, честно говоря. Когда я готовила проект, ощутила на себе «эффект бабочки». То есть сейчас я показываю зрителям то, что со мной происходило, как одни события связались с другими и проявили себя, — цикличность моего внутреннего состояния, личности, художественного пути. В моей жизни волшебным образом появляются те же люди, случаются похожие события, прямо как те, которые были или случались со мной тогда. Я знаю, что «эффект бабочки» работает. Нужно закрыть цикл — и начать заново.

В процессе создания работ я закопалась в себя. Начала очень глубоко копать — углубляться, исследовать саму себя. Снова стала общаться с людьми, с которыми в последний раз общалась 10 лет назад. Достала свои скетчбуки, фотографии… Всё это помогло мне. Я поняла, куда иду, почему хочу туда идти, зачем всё это. Мой видеоарт и новая керамика, например, про это. Я раньше делала маленькие вещи из керамики, а сейчас пришла к тому, что хочу использовать глину как камень — армянский кирпич. Это часть моей идентичности.

Хорошо, что ты сама подвела к медиумам, — про них мой следующий вопрос. Есть такое понятие, как «память материала». Расскажи, изменились ли твои физические, тактильные взаимоотношения с ним сейчас, когда ты смотришь на свои ранние приёмы из новой точки опыта?

Сейчас я смотрю на работы, которые я начала делать 15 лет назад, когда только начала понимать, что такое композиция, свет, цвет… И я понимаю, что там очевидно обилие деталей. Очень много символики! И сразу видно, что я просто хотела всё и сразу сказать, показать. Даже не столько показать смысл работы, а заявить о себе: смотрите, что я умею! А я умею многое. Сейчас моё высказывание стало более линейным. Да, символика и метания меня тоже интересуют, но это не полностью про меня. Равно как и цитирование мировых художников. Я обожаю классику и хочу показать игру с гигантами.

Ты дополняешь старые образы новыми или ты расширяешь вселенную?

В течение последних нескольких лет в моих работах можно увидеть образ птицы — отдельно или в комплексе, как, например, на работах с младенческими лицами, стоящими на птичьих лапках. Я стала чаще работать с этой темой, потому что у меня орнитофобия — боязнь птиц. Для меня это важная, многослойная тема, про мою идентичность и мои страхи. Представленный на выставке видеоарт — это жизнь глазами человека, который живёт со своими фобиями. А жить так, к слову, очень сложно. Все эти объекты про меня. Про мой страх, мои внутренние тревоги и противоречия… Я обнажаю себя, выворачиваю наизнанку то, чем и кем являюсь сейчас. Эта выставка — портрет меня сегодняшней, которая осторожно мечтает и пробует опыт, который вот-вот случится. Или уже случился.

У тебя есть база Ереванской академии, плюс ИСИ Бакштейна и мастерские «Гаража». Кажется, ты вобрала в себя понемногу из каждой школы, которые отличаются друг от друга кардинально. Как тебе удаётся сочетать внутри себя академика и концептуалиста? Они мешают друг другу или чаще дополняют друг друга?

Сразу попасть в ИСИ после академической школы было, мягко говоря, жестковато (смеётся). Впервые в жизни я узнала, что есть художники, которые не рисуют — они просто читают книги, и это тоже искусство. Такой суперотборный немецкий концептуализм. Такого раньше я не видела. Художник — это в любом случае определённые функции, а оказалось, что они могут быть совершенно разными и заключаться не только в рисовании или ваянии. Эти инсайты принесли с собой сложные моменты, мудрёные разговоры, непонимание. Но это очень важный опыт. То, что я получила в «Гараже» и в ИСИ, помогло мне двигаться дальше, расширять творческий диапазон. И всё-таки я уверена, что, если бы у меня не было академического фундамента, то я бы не смогла сформулировать и понять, что происходит в мире современного искусства. И конкретно свою роль в нём.

Это не первая твоя выставка в коммерческой галерее, но, раз уж мы всё равно говорим о точках пересборки, давай порефлексируем. Как считаешь, коммерческий и галерейный контекст влияет на чистоту художественного высказывания или нет? Должен ли современный художник думать о «встраиваемости» своего концепта в интерьер или коллекцию?

Мне кажется, сам по себе коммерческий контекст не влияет на чистоту художественного высказывания. Гораздо важнее внутренняя честность художника и то, какие вопросы он ставит перед собой в процессе работы. Рынок, галерея, коллекционер — это среда существования произведения, но не обязательно фактор, определяющий его содержание. Конечно, художник не существует в вакууме и может думать о том, где и как будет жить работа после выставки. Но для меня это скорее вторичный вопрос. Если идея рождается исключительно из желания соответствовать интерьеру или ожиданиям рынка, тогда высказывание действительно рискует потерять свою остроту. Мне интереснее искать баланс: создавать.

Если пересборка творческого пути на этой выставке — это терапевтическо-аналитический акт, то какую роль в нём играет зритель? Он для тебя — сторонний свидетель или соучастник, который должен «пересобрать» на этом перекрёстке и себя тоже?

В этом смысле зритель для меня не просто свидетель, а соучастник. Я не ожидаю, что он будет считывать работы именно так, как задумывал их я, и не стремлюсь привести его к заранее подготовленным выводам. Гораздо интереснее создать пространство, в котором каждый сможет встретиться и с самим собой.

Если моя личная история пересборки способна подтолкнуть кого-то к переосмыслению собственного опыта, воспоминаний или внутренних вопросов, то в этот момент выставка перестаёт быть только обо мне. Она становится диалогом, в котором каждый посетитель уносит с собой новую версию своей собственной истории.