В России достаточно джазовых ансамблей и оркестров, есть отдельные гениальные музыканты мирового уровня, но западная музыка всё равно остается ориентиром, говорит Игорь Бутман. Поэтому народный артист предлагает создать отдельный вуз, полностью отданный неакадемическим направлениям — року, джазу, поп-музыке, и уже готовит концепцию для Минкультуры. В интервью «Известиям» накануне своего 65-летия, которое он отмечает 27 октября, народный артист рассказал, каким видит новый вуз, как устроена борьба за зрителя, чему научился у Сергея Курёхина, как однокурсник-барабанщик познакомил его с SHAMAN и почему он предпочел хоккею музыку.

— Вас называют главным популяризатором джаза в стране. Если спросить, кто у нас джазмен номер один, все ответят: «Бутман». Вы ставили себе такую цель?

— Быть главным я точно не стремился. Я просто хотел делать свое дело и видеть результат.

— И каким вы его видели?

— Я видел его противоположным тому, что было в середине 1990-х: тогда люди вдруг перестали ходить на джаз, фестивали проходили при пустых залах, а найти финансирование на музыкальные события было почти невозможно. Мне хотелось, чтобы джаз снова собирал полные залы, чтобы на концерты приходила молодая публика, чтобы фестивали и клубы работали регулярно, а не от случая к случаю.

— Музыка стала непонятной?

— Но ведь еще семь-восемь лет до этого она была понятна! Куда все делись? Когда я играл в Оркестре Олега Лундстрема, мы давали по четыре концерта в день в залах на 2,5 тыс. мест, и везде собирали аншлаги — и в Ленинграде, и в Киеве на «Осенних ритмах». И вдруг — тишина.

— И вы поняли, как их вернуть?

— Я подумал: люди никуда не делись, просто программы стали им неинтересны. Значит, нужно предложить что-то новое. В 1996 году мы сделали фестиваль в Центральном доме художника. Я позвал хороших, хоть и не суперизвестных американских музыкантов. Объединил их с нашими ребятами, добавил разнообразия, и мы два дня собирали полные залы.

А в 1997-м я нашел партнера, мы смогли привезти серьезных звезд: Джона Аберкромби, Энди Лаверна, Дэнни Готлиба. Я понимал: если звать их ради одного выступления, гонорар будет огромным. Но если предложить тур, то цена за каждый концерт автоматически упадет. Я сократил расходы на гонорары, предложив им гастроли. Мы поехали в Петербург, Самару, Сочи, Туапсе, Краснодар и Ростов-на-Дону.

— Привезли мировых звезд в провинцию.

— Да, и там это выстрелило. Пришли зрители. Меня они уже знали, а тут я привез музыкантов мирового уровня. Это доказало, что аудитория есть, и она готова платить за билеты.

Не было такого, что у людей нет средств — на Филиппа Киркорова-то они ходили! Значит, деньги водились. При всем уважении, Филипп Бедросович не может выступать в Краснодаре 365 дней в году. Значит, нам остается еще 364 дня (смеется). Людям хочется разнообразия. Сегодня они едят борщ, завтра — солянку, а послезавтра — бульон с фрикадельками. Никто не хочет каждый день есть одно и то же. Вот им и стало интересно пойти на что-то заграничное.

— Раз уж мы заговорили о разнообразии и поиске нового: в вашей биографии есть очень необычная страница. Вы играли в андеграунде и близко общались с Сергеем Курёхиным. Чем джазовому музыканту была интересна альтернативная культура?

— Андеграунд я играл скорее на стороне. Но действительно был знаком с Сергеем Курёхиным — великим музыкантом, интеллигентнейшим человеком и замечательным другом, который многому меня научил. Когда его «Поп-механика» собирала стадионы, я внимательно наблюдал за реакцией зала. Запоминал, что людям нравится, где они скучают. Думал, что я бы сделал иначе. Этот опыт научил меня главному — делать так, как считаю нужным, и добиваться результата.

Так же получилось с фестивалями и с джазовым клубом. В 1990-х их открывалось много, но они быстро закрывались. Одни работали только по четвергам, другие по субботам, третьи по ночам. Бизнеса не было. А ведь джаз-клуб должен приносить финансовый успех.

— Приходя послушать музыку, люди не ели?

— Бывали ситуации, когда рестораторы жаловались: «Джаз у нас не любят, поэтому люди не приходят, а если приходят — плохо едят». Музыканты в ответ парировали: «Люди не ходят и не едят, потому что у вас кухня плохая». Вечный спор: либо повара плохие, либо музыканты.

Когда в 1999 году меня пригласили артистическим директором в клуб в здании Театра на Таганке, увидев помещение, я сразу понял — это идеальный джаз-клуб для Москвы. Владельцу тогда терять было нечего, дела у него шли неважно. Все его разговоры о том, что из-за джаза никто не ест, я пресек в зародыше. Сказал сразу: «Виноватых искать не будем. Нужно просто сделать хорошую кухню и привозить артистов, которые соберут публику». Мы рискнули. В итоге клубу исполнилось уже 27 лет, и теперь он полностью мой.

— Вы ведь успели засветиться и в кинематографе — например, поработали с Александром Абдуловым в его режиссерском дебюте «Бременские музыканты & Co». Как вам этот опыт?

— С Александром Гавриловичем мы близко дружили и даже летали вместе отдыхать в Китай, на Хайнань. Это был и отдых, и такой небольшой культурный десант: Лариса Долина, Александр Розенбаум, Ирина Алфёрова и Александр Абдулов.

Что касается «Бременских музыкантов», то у Абдулова Трубадур по сюжету был саксофонистом, поэтому все музыкальные партии героя записал я. Кстати, со «Стилягами» Валерия Тодоровского получилась похожая история — там я тоже звучу за кадром.

— Не осталось незакрытого гештальта по поводу съемок в кино?

— Да меня снимали! Например, в картине Максима Воронкова «Криминальный блюз» я появился в роли самого себя — саксофониста Игоря Бутмана, которого по сюжету выкрадывают бандиты. Это, кстати, было наше первое творческое объединение с Сергеем Степанченко. А Абдулов снимал меня в эпизодах — сначала в «Бременских», а позже в фильме «Лузер». Ну и в «Реальных пацанах» я тоже отметился. Так что в кино я присутствую.

— Как в вашей жизни появился хоккей?

— Хоккей появился раньше, чем джаз и всё остальное. Года в четыре я уже вовсю гонял шайбу во дворе. У моего отца был друг — профессиональный хоккеист Константин Меньшиков, защитник ленинградского СКА. Он увидел, как лихо я катаюсь и всех обыгрываю, и привел меня в секцию. Какое-то время я серьезно тренировался в СКА и даже выигрывал чемпионаты города в юношеской команде.

Потом я начал расти, и передо мной встал выбор, хоккей или музыка. Параллельно со спортом я занимался и ей. К тому же произошла показательная история: Константина Владимировича отчислили из команды по чисто советским причинам, спортсменам тогда ничего нельзя было. Меня поразило это бесправие игроков. Это членство в сборной Союза давало много льгот и преимуществ, но ради этого тебе приходилось проводить на сборах по одиннадцать месяцев в году.

— И вы предпочли сочетать спорт с музыкой?

— Да. Я вовремя осознал, что век музыканта гораздо длиннее, чем век хоккеиста.

— И снова включился рациональный расчет.

— Да, я просто подумал. Позже прочитал книгу Вячеслава Фетисова о внутренних отношениях в спорте. Он написал очень точную вещь: хоккеистов носят на руках лет до тридцати, а потом карьера очень быстро заканчивается. У музыкантов же всё наоборот — с годами тебя ценят только больше.

— Вы ведь и с Владимиром Путиным в хоккей играли?

— Конечно (Игорь Михайлович указывает на снимок в рамке, висящий на стене кабинета).— Вот, кстати, на фото: он слева, а я с шайбой.

— Играли против него или в одной команде?

— Да я играл и за, и против.

— Какой президент в игре?

— Наш президент встал на коньки в 60 лет, он уверенно держится на льду и интенсивно играет — это вызывает огромное уважение. Основные принципы игры он освоил невероятно быстро, да и тренеры у него выдающиеся — Алексей Касатонов, Вячеслав Фетисов, Валерий Каменский.

Впрочем, президент — мастер спорта по самбо и дзюдо, так что физическая форма у него прекрасная. Восхищает, что он находит на это время. А то, что Владимир Путин играет в хоккей, дало мощнейший импульс «Ночной лиге». По всей стране начали строиться катки. Мужчины поняли, что у них еще есть порох в пороховницах. Причем в любительских командах собираются люди самых разных профессий: музыкант, полицейский, бизнесмен, сварщик.

— Президент.

— Да, президент.

— А в игре с президентом вы поддавались или были готовы биться на равных?

— Я бы не стал делить игру на «поддаваться» и «биться на равных». Для меня важны уважение к партнерам, корректность и то, чтобы игра была интересной для всех участников.

— То есть вы считаете, что в такой игре важен не результат, а сам процесс?

— Конечно. Это ведь часть большого процесса. Очень здорово видеть, что наш президент играет на фортепиано — это показывает, что у него есть интерес к прекрасному. Со спортом такая же история. Важно, что президент играет в хоккей — это популяризирует спорт и показывает, что им могут заниматься люди разного уровня и статуса. Он не боится выходить на лед, пробовать, иногда ошибаться — и это нормально для любой игры. Речь не о том, чтобы намеренно поддаваться. Ты просто не идешь в жесткий стык, как в принципиальном матче. Главное — чтобы игра оставалась интересной и комфортной для всех участников. Когда глава государства увлекается хоккеем, вникает в него изнутри как игрок, это влияет и на развитие спорта в целом.

— Недавно появилась информация, что вы предложили открыть джазовый институт. Зачем он нужен?

— Нам необходимо высшее учебное заведение, полностью отданное неакадемическим направлениям. Рок, джаз, поп-музыка — всё это должно иметь свою «консерваторию». Уровень и исполнительское мастерство таких музыкантов обязаны быть столь же высокими, как и в академической музыке.

— То есть педагоги должны делать акцент исключительно на этот профиль?

— Да.

— Сейчас получается так, что в классических вузах всех обучают понемногу, в том числе и джазу?

— Ну, почему же понемногу. Возьмем Академию имени Гнесиных — это огромный вуз, где собран весь спектр музыкального искусства: от классических вокалистов до народных инструментов. И там есть эстрадно-джазовая кафедра, но на ней учатся всего человек 50. А в американском музыкальном колледже Беркли — шесть тыс. студентов! Разница очевидна.

— А на базе какого учебного заведения вы бы это сделали?

— Я бы открыл совершенно новый вуз. У нас уже есть Академия джаза, но там образование среднее специальное — по сути, колледж и школа при нем. Нам же необходимо именно высшее звено, куда бы съезжались студенты со всей страны и со всего мира.

Там должны преподаваться джазовая гармония, импровизация, сольфеджио, современная композиция. Там должны профессионально обучаться гитаристы и барабанщики — все те, кто потом будет выступать, будь то корпоративы или работа в командах наших эстрадных звезд. Сейчас музыканты отечественных артистов зачастую просто не дотягивают до уровня тех, кто играет с зарубежными звездами.

— Почему?

— Потому что у нас до сих пор нет для них своей консерватории.

— Вы как-то лоббируете этот вопрос?

— Постоянно. Сейчас мы готовим методические материалы, с которыми я пойду по инстанциям, и начну с Министерства культуры. Ольга Борисовна Любимова — человек опытный, она сразу подскажет, какие идеи жизнеспособны. Но поскольку открытие вуза связано с госбюджетом, мне нужно четко обосновать, почему государство должно выделить на это деньги.

Нельзя просто прийти и попросить абстрактный институт. Нужно показать масштаб проблемы: нынешних выпусков по 50 человек в Гнесинке или Институте культуры для страны мало. И, конечно, принципиально важен подбор кадров. Я должен прийти в Министерство с готовой концепцией и предметно показать: вот класс роковых барабанов, его ведет этот мастер, вот джазовых — этот, а контрабас и бас-гитару преподают вот такие специалисты. Когда вся эта конкретная база будет собрана, тогда мы и обратимся официально. У нас сейчас масса ансамблей, оркестров, но мы всё равно ориентируемся на западную музыку.

— Почему?

— Потому что она качественнее. Может, не по наполнению, но по уровню исполнения.

— Они действительно играют лучше наших?

— В массе своей — да. У нас есть отдельные гениальные музыканты мирового уровня, но если брать индустрию в целом, то хороших профессионалов там объективно больше.

У них джаз и эстраду изучают везде — от Джульярдской и Манхэттенской школ до университетов по всей стране. А в Беркли академической музыки вообще практически нет. Нам необходима своя специализированная консерватория, которая готовила бы в том числе педагогов для той же Гнесинки. Мы не конкурируем с другими вузами, а хотим дать студентам новые масштабы. Ведь нужно полноценно изучать всё: рок, историю советских ВИА, андеграунд, электронную музыку, звукорежиссуру. Сейчас этого катастрофически мало.

— У вас просто целая миссия на ближайшие годы.

— Это правда.

— На вашем юбилейном концерте в Кремле соберутся совершенно разные музыканты: от SHAMAN и рэпера L’One до Ильдара Абдразакова и Ларисы Долиной. Как в рамках одного джазового вечера планируется сочетать исполнителей из столь далеких друг от друга музыкальных миров?

— На самом деле всё гораздо естественнее, чем кажется со стороны. Джаз — это в принципе музыка открытая, соединяющая людей. А в основе любой неожиданной коллаборации всегда лежит личная история и взаимное уважение.

Например, шесть лет назад в Нью-Йорке я познакомился с Ильдаром Абдразаковым. Он тогда выступал в Метрополитен-опера, а я — в клубе Blue Note. Нас свела моя жена. Когда-то она училась в Челябинском институте искусств по классу оперного пения, дружит со многими певцами. Одно время она даже работала в фонде Ильдара. Когда мы с ним пересеклись в Нью-Йорке, быстро подружились, и сейчас у нас есть совместные программы.

— И он ведь умеет петь джаз?

— Ильдар Абдразаков умеет петь всё! Главное, что он умеет — петь. Этим всё сказано.

История совместного творчества с SHAMAN, Ярославом Дроновым, началась с моего давнего друга, его директора Александра Качана. Мы с Сашей вместе учились в музыкальном училище, он прекрасный барабанщик. Очень любит джаз и постоянный гость на моих концертах. Причем принципиально всегда покупает билеты, поддерживая любимую музыку и никогда не прося контрамарок.

Как-то раз Саша пришел на концерт вместе с Ярославом. Мы познакомились, пообщались. А после он пригласил меня записать соло для его композиции «Я красиво живу». Джаз ведь предполагает красивую жизнь, поэтому он меня и пригласил (смеется). Предполагает, но не располагает!

Я приехал на студию, мы записали песню, попили кофе и заговорили о музыке. Выяснилось, что Ярослав сам неплохо играет на барабанах в роковой манере. А поскольку я в юности страстно хотел стать барабанщиком знал всех известных исполнителей, ударные стали общей темой для разговоров. Потом родилась идея выступить вместе на моем юбилее, для меня в этом дуэте нет ничего неестественного. Наш творческий тандем дает нам повод сделать целую программу или даже написать новые песни. В принципе, мои музыканты могут работать в любом направлении — будь то рок или поп стиль. Олег Акуратов знает все песни в мире, а Эдуард Зизак, который со мной уже почти 30 лет, и Николай Затолочный, могут исполнить любую музыку.

— Кого еще вы захотели видеть на своем юбилее в Кремле?

— Лариса Долина, Сергей Мазаев, с которыми мы уже лет 45 дружим. С рэпером L’One подружились на фестивале «Джазовые сезоны». Также покажем фрагменты из наших четырех музыкально-театральных проектов. Это «Русь» по «Слову о полку Игореве» с Сергеем Безруковым (он еще и Высоцкого споет), «Петя и волк» Прокофьева в джазовой обработке с Виктором Добронравовым, программа об Утёсове с Сергеем Степанченко и «Джаз от первого лица» с Алексеем Гуськовым.

Обязательно представим молодых певиц: Фантине — уникальную вокалистку из Доминиканы с русскими корнями, поющую на 4 языках, и Варвару Убель. Она сама пишет и рок, и джаз. Ну и, конечно, выступит Валерий Сюткин. Мы знакомы с 1995 года, когда у меня еще коса была (улыбается). Вместе и на Олимпиаде в Афинах выступали для наших спортсменов в Русском доме.

— Что бы вы хотели пожелать себе в день рождения или получить в подарок?

— Я хочу, чтобы этот день скорее прошел и можно было спокойно заниматься делом (улыбается). Главный подарок я уже себе сделал — это аншлаговый концерт в Кремле, где выступят мои друзья. Большего и не надо.