Коллекция масок комедии дель арте авторства Антонио Фава (Antonio Fava). Северо-Западный университет (США)Оксана Штайн1Александр Марков

Мы проделали долгий путь¹. От трамвайной остановки, где умер доктор Живаго, до неаполитанской площади, где Пульчинелла ест письмо и свистит. От тишины, не заполненной церемонией, до шепота интриги и грохота капитанской шпаги. От вопроса «как мыслить, когда собеседника нет» до вопроса «как жить, когда сама жизнь не гарантирована».

Пришло время собрать всё вместе. Не для того, чтобы дать ответы — лацци не дают ответов, они показывают. Но для того, чтобы сформулировать то, что было показано. Наметить контуры того, что можно назвать этикой лацци.

Этика лацци — это не моральный кодекс. Не список правил. Не техника выживания. Это способ быть в мире, который не требует гарантий. Способ мыслить, который не требует институционального признания. Способ говорить, который не требует, чтобы тебя услышали.

И одновременно — способ сохранить верность тому, что Бибихин называл «настоящей, незаметной, мирной открытостью». Верность мысли в мире, который не хочет мысли. Верность слову в мире, который забит пустыми словами. Верность собеседнику — даже когда собеседника нет.

2

Начнем с самого трудного — с поражения.

Все наши маски, кроме Бригеллы, — фигуры поражения. Арлекина бьют. Капитана бьют и разоблачают. Панталоне теряет деньги и дочь. Доктора не слушают. Тарталья не может выговорить слово. Пульчинеллу убивают снова и снова.

Живаго умирает в трамвае. Бибихина обвиняют в «разврате». Айрапетяну отказывают в гранте. Всё это — поражения. И этика лацци начинается с признания: поражение неизбежно. Не в том смысле, что нужно сдаться. А в том, что мысль, слово, жизнь — это не проекты, которые можно «успешно завершить». Это не стартапы. У них нет KPI. Они не дают «ощутимого результата».

И как только мы перестаем мерить мысль мерой успеха, поражение перестает быть поражением. Оно становится условием. Как падение для Арлекина. Как заикание для Тартальи. Как смерть для Пульчинеллы.

Удар палкой — не конец игры. Это часть игры. И этика лацци — это этика принятия удара. Не уклонения от него (хотя Арлекин может уклониться). Не ответного удара (хотя Арлекин может ударить в ответ). А именно принятия — с такой телесной организацией, при которой удар теряет свою разрушительную силу.

3

Теперь о речи.

Мы видели, что главная проблема современной институциональной жизни — не отсутствие слов, а их избыток. Доктор заполняет пустоту цитатами и аббревиатурами. Капитан — гиперболами. Панталоне — отговорками. Слов слишком много, и все они — пустые.

В такой ситуации этика лацци предписывает экономию речи. Не молчание (хотя Коломбина молчит). Не косноязычие (хотя Тарталья заикается). А точное попадание слова в момент. Лацци — это всегда вовремя. Не раньше и не позже. Удар палкой — и кувырок. Обвинение в «верхоглядстве» — и «я принимаю обвинение».

Бибихин говорил: «Отучить писать „тексты“, просто по рукам бить за то что руки тянутся писать „тексты“». Это и есть экономия речи. Не писать лишнего. Не говорить пустого. Не производить шум.

Но как отличить пустое слово от настоящего? Ответа нет. Точнее, ответ — не теоретический, а практический. Ты отличаешь пустое слово от настоящего так же, как Арлекин отличает настоящую муху от воображаемой, — по вкусу. По тому, что происходит с тобой, когда ты его произносишь. Если после слова остается привкус фальши — это Доктор. Если слово освобождает дыхание — это лацци.

4

Теперь о взгляде.

Коломбина научила нас, что видеть и быть увиденным — не одно и то же. Что можно видеть всё, оставаясь невидимой. Что взгляд может быть действием — более сильным, чем речь. Что присутствие может менять ситуацию, не вмешиваясь в нее.

Этика лацци включает в себя искусство взгляда. Не наблюдения (наблюдение собирает данные). Не надзора (надзор контролирует). А именно взгляда — того, что Бибихин называл «обращением внимания».

Обратить внимание — значит увидеть то, что уже есть, но не замечено. Увидеть панику — и тем самым лишить ее власти. Увидеть кривую аббревиатуру или неуместный термин — и тем самым разоблачить это как пустой звук. Увидеть Бригеллу, который плетет интригу, — и тем самым выйти из-под его власти.

Взгляд Коломбины — это взгляд, который освобождает. Потому что он не оценивает, не судит, не классифицирует. Он просто видит. И этого достаточно.

5

Теперь о собеседнике.

Мы начали с того, что собеседника нет. Институты, созданные для диалога, стали машинами глухоты. Коллеги говорят на другом языке. Студенты хотят «профессионализации». Грантовые комитеты не понимают. Философа или поэта «не существует». Мысль одинока.

Но за девять колонок мы увидели, что отсутствие собеседника — не приговор. Арлекин нашел собеседника в смеющемся теле зрителя. Коломбина — в самой себе, в своем взгляде. Пульчинелла — в другом Пульчинелле, в бесконечном размножении самого себя. Тарталья — в той, кто сказала «я поняла», не дожидаясь конца фразы.

Собеседник — это не функция института. Это событие. Он может появиться — и может не появиться. Но его появление не зависит от того, насколько правильно мы оформили заявку или выстроили аргументацию. Оно зависит от того, насколько мы открыты для встречи.

И здесь — главный парадокс. Открытость для встречи возможна только тогда, когда мы не зависим от встречи. Когда мы можем быть одни — и не разрушаться. Когда одиночество не удушье, а условие мысли.

Живаго умер, потому что не мог быть один. Арлекин жив, потому что может. Коломбина свободна, потому что ее одиночество — не изоляция, а позиция.

Этика лацци не обещает, что собеседник придет. Она говорит: будь открыт для собеседника, но не ставь свое существование в зависимость от него. Будь как Пульчинелла: размножься внутри себя, найди собеседника в себе самом. И тогда — парадоксальным образом — внешний собеседник появится.

Как на похоронах Живаго. Как на лекциях Бибихина, которые никто не слушал — и которые теперь читают все.

Изгнание актеров после запрета комедии дель арте. Неизвестный французский художник, начало XVIII века6

Теперь о времени.

Лацци — это всегда сейчас. Удар палки — и кувырок. Обвинение — и принятие. Письмо — и съедание. Лацци не откладывает, не ждет, не обещает «завтра», как Панталоне. Оно происходит в моменте.

Но это «сейчас» — не точка на линии времени. Это разрыв линии. Лацци останавливает поток причин и следствий. Оно создает паузу — как заикание Тартальи, как молчание Коломбины, как свист Пульчинеллы. И в этой паузе возможно всё.

Этика лацци — это этика настоящего. Не в смысле «живи здесь и сейчас» (это лозунг, а не этика). А в смысле «не жди, что условия изменятся». Не жди, что институты станут лучше. Не жди, что собеседник придет. Действуй сейчас — с тем, что есть. С теми словами, которые есть. С тем телом, которое есть. С той тишиной, которая есть.

И это «сейчас» — не героическое. Это не «сейчас или никогда». Это скорее «сейчас — и всегда». Лацци повторяется. Смерть Пульчинеллы повторяется. Удар палки повторяется. И каждый раз — заново, как в первый раз.

7

Теперь о радости.

Мы начали с грустного. С похорон. С одиночества. С отказа в гранте. Но чем дальше мы шли, тем больше в нашем тексте становилось смеха. Арлекин смеется. Пульчинелла свистит. Даже Панталоне в финале садится на пол и смеется.

Это не случайно. Лацци — это радостная вещь. Не оптимистичная, не жизнерадостная в бодром смысле, а именно радостная — в том смысле, в каком Спиноза говорил о радости как об увеличении способности действовать. И не только Спиноза.

Сошлемся на статью философа Анны Ямпольской: «Значит, радость для Бергсона — это не просто мистический опыт как опыт созерцания; в энтузиазме и радости не только совпадают теория и праксис, знание и действие. Радость есть в первую очередь мессианский опыт: бергсоновские герои и святые не отдаются переживанию энтузиазма и радости как опыта сугубо личного, не уходят от мира людей для того, „чтобы стать образцом, преподавать, полностью отдаться работе внутреннего усовершенствования“; нет, мистической гений — это тот, кто двигает вперед самое историю, тот, кто соучаствует в творении мира. Герой, мистик или святой оказываются своего рода проводниками жизненного порыва, общей интуиции жизни, которая создает историю как космологически значимое единство жизни, а не просто как набор фактов, связанных определенными природными и социальными причинами. Иначе говоря, энтузиазм есть миссия, причем миссия религиозного и мистического характера, и подлинность этой миссии определяется ее историческими последствиями» ².

Лацци увеличивает способность действовать. После кувырка Арлекина мир становится больше. В нем появляется возможность, которой не было секунду назад. Удар не уничтожил Арлекина — он дал ему энергию для нового движения. Обвинение не уничтожило Бибихина — оно дало ему повод сказать «я принимаю обвинение» и тем самым развернуть ситуацию.

И это радость — не награда за правильное поведение. Это онтологическая радость. Радость от того, что бытие есть. Что, несмотря на всё — на институты, на аббревиатуры, на палки, на отказы в грантах, — жизнь продолжается. Мысль продолжается. Смех продолжается. «Критерием того, действительно ли мы имеем дело с „подлинной радостью“, оказывается способность того, кто этой радостью и энтузиазмом захвачен, вести за собой других: подлинный энтузиазм должен распространяться, как лесной пожар, а не как сухая теория. В этом смысле бергсоновская радость сродни свободе, подчеркивает Янкелевич <…> Поэтому радость, как и свобода, дана в первую очередь реформаторам религий, мистикам и святым; через героизм и самопожертвование они могут достичь той любви, которая сможет двигать других» ³.

8

Теперь о том, чего мы не сказали.

Эта книга — не апология бездействия. Не призыв уйти из институтов, перестать писать заявки, отказаться от борьбы. Лацци — не эскапизм. Лацци — это действие. Но действие особого рода.

Анна Ямпольская становится на сторону Левинаса против Янкелевича: «Если Мессия — это каждый, кто говорит „Я“, то в таком мессианстве отсутствует момент завершенности или привилегированности, столь смущавший В. Янкелевича: если каждый призван быть человеком-богоносцем, то цель такого призвания — не установить на земле один на всех тотальный Китеж-град, но жить как Феврония, жить так, как если бы ты уже был гражданином невидимого Китежа» ⁴.

Это феврониевско-арлекинское действие, которое не требует гарантий. Которое не просчитывает последствий. Которое не ставит целью «победу». Которое действует здесь и сейчас, не откладывая.

И в этом смысле этика лацци — это этика мужества. Но мужества не капитанского (громогласного, показного, хвастливого), а мужества феврониевского или арлекинского. Мужества принять удар — и превратить его в танец. Мужества заикаться — и не замолкать. Мужества умирать — и продолжать жить.

Это мужество не дается от рождения. Ему нельзя научить. Но ему можно научиться. У Арлекина. У Коломбины. У Пульчинеллы. У Тартальи. У тех, кто не стал героями, но и не стал жертвами.

9Арлекин и Смерть. Константин Сомов, 1907 год

Теперь последнее.

Мы начали с Живаго. С человека, который умер в трамвае, полном людей. Который задыхался от отсутствия собеседника. Которого услышали только после смерти.

Мы могли бы закончить там же. Сказать: всё безнадежно. Институты глухи. Слова пусты. Смерть неизбежна.

Но мы пошли другим путем. Мы увидели, что после смерти Живаго цветы на могиле источали запах. Что после смерти стихи остались. Что после лекций, которые никто не слушал, остались книги, которые читают до сих пор. Что после отказа в гранте осталась «Русская герменевтика». Что после того, как про поэта или про философа сказано, что они «не существуют», он или она существует.

И это последний урок лацци. Лацци не отменяет смерть. Не отменяет поражение. Не отменяет одиночество. Но оно меняет их смысл. Превращает их из конца — в паузу. Из смерти — в заикание. Из поражения — в кувырок.

Арлекин падает — и встает. Пульчинелла умирает — и воскресает. Тарталья застревает на слоге — и кто-то говорит: «Я поняла».

Вот что такое лацци бытия. Не победа над смертью. Не бегство от нее. А танец с ней. Танец, в котором смерть — партнер, а не враг.

Это искусство не дает гарантий. Оно не обещает успеха. Оно не делает жизнь легкой. Но оно делает ее возможной.

Александр Марков, профессор РГГУ
Оксана Штайн, доцент УрФУ

---

¹ см. trv-science.ru/tag/komediya-del-arte/

² Ямпольская А. О радости: Бергсон и Янкелевич // Логос. 2009. № 3. С. 74.

³ Там же. С. 72.

⁴ Там же. С. 79.