1913 год — главная точка отсчёта в русской экономической истории. С ним сравнивали советские пятилетки, им же сегодня машут в спорах о «России, которую мы потеряли». Одни уверены, что рабочий при царе жил впроголодь, другие — что он ел говядину каждый день и снимал квартиру в центре. Цифры у историков есть, и они не похожи ни на тот, ни на другой лубок.

Самая надёжная цифра — средний годовой заработок рабочего фабрично-заводской промышленности, подчинённой фабричной инспекции. Для 1913 года он составил 264 рубля. Эту величину вывел ещё академик Станислав Струмилин, её же приводит Адольф Рашин в фундаментальной работе «Формирование рабочего класса России». В пересчёте на месяц — 22 рубля.

Но средняя цифра обманчива, как средняя температура по больнице. Разброс был огромным. Металлист на петербургском Путиловском или Обуховском заводе получал 40–50 рублей, высококвалифицированный токарь или слесарь — до 70–80. Ткач в Иваново-Вознесенске или на московской Трёхгорке — 15–20 рублей. Чернорабочий — 12–15. Женщины на тех же текстильных фабриках зарабатывали примерно половину мужского заработка, подростки — ещё меньше.

Региональная вилка тоже была велика: Петербург, Москва, Рига, Баку платили заметно выше, чем Центральная Россия и Поволжье. Историк Юрий Кирьянов в монографии «Жизненный уровень рабочих России» показал, что в столице средний заработок превышал общероссийский примерно в полтора раза, но и жизнь там стоила соответственно.

За эти деньги работали много. Закон 1897 года ограничил рабочий день одиннадцатью с половиной часами, но к 1913 году по данным фабричной инспекции фактическая средняя продолжительность опустилась примерно до десяти часов. Рабочих дней в году выходило около 270 — выручало обилие церковных праздников, которые на фабриках, как правило, соблюдались.

Чтобы понять, много это или мало, надо заглянуть в ценники. Цены на 1913 год хорошо документированы — их регулярно публиковали городские статистические отделы и Министерство торговли и промышленности.

В Петербурге фунт ржаного хлеба (чуть больше 400 граммов) стоил около трёх копеек, пшеничного — пять-шесть. Фунт говядины первого сорта — 22–25 копеек. Фунт сливочного масла — 45–50 копеек, сахара — 14–16 копеек. Десяток яиц обходился в 25–30 копеек, литр молока — порядка 8 копеек. Картофель и капуста стоили копейки.

Переведём на месячный заработок в 22 рубля. На него можно было купить примерно 40 килограммов говядины, или 300 килограммов ржаного хлеба, или 60 килограммов сахара. Если считать по хлебу — щедро. Если по масла и мясу — уже скромнее. Сахар, кстати, был дорог: Россия производила его много, но внутренние цены держали высокими за счёт акцизов и экспортных премий.

О структуре расходов известно по бюджетным обследованиям, которые экономисты проводили среди рабочих в 1900-е и 1910-е годы. Самые известные — исследования Сергея Прокоповича по Петербургу 1908 года и Михаила Давидовича по московским текстильщикам.

Картина из них вырисовывается однозначная. На еду уходило 45–50 процентов семейного бюджета, у одиночек — чуть меньше. На жильё — 15–20 процентов. Снять угол в петербургской рабочей казарме или в подвале стоило 5–6 рублей в месяц, комнату — от 8 до 15. Семейный рабочий с двумя детьми при заработке в 25–30 рублей, как правило, снимал комнату, а не квартиру. Одиночки жили «по углам» — по четыре-шесть человек в комнате. Отдельная квартира была привилегией мастеров и высококвалифицированных металлистов.

Остаток делился между одеждой, табаком, водкой и — у части рабочих — переводами в деревню. Связь с селом в 1913 году ещё сохранялась у значительной доли фабричных: они отсылали домой по несколько рублей в месяц, а летом нередко уезжали на страду.

Главный маркер уровня жизни здесь — та самая доля расходов на еду. По закону Энгеля, чем она выше, тем беднее домохозяйство. Пятьдесят процентов — это уровень бедности по любым современным меркам. У сегодняшней российской семьи со средними доходами на питание уходит около трети бюджета, у малообеспеченных — около половины. Иными словами, по структуре расходов рабочий 1913 года ближе к нынешней небогатой семье из малого города, чем к среднему горожанину.

Перевести царский рубль в современный можно по-разному, и результат зависит от метода.

Первый способ — через золото. В 1913 году рубль содержал 0,774 грамма чистого золота. Годовой заработок в 264 рубля — это 204 грамма металла. Если умножить на нынешнюю биржевую цену золота, получится внушительная сумма — порядка полутора сотен тысяч современных рублей в месяц. Но этот пересчёт лукав: золото за сто лет подорожало относительно хлеба и мяса в несколько раз, и считать так — значит сравнивать не уровень жизни, а стоимость сбережений.

Второй способ — через продуктовую корзину. Если взять набор из хлеба, мяса, масла, сахара, молока и яиц в тех пропорциях, что рабочий реально покупал, и пересчитать по нынешним магазинным ценам, 22 рубля превращаются примерно в 25–35 тысяч современных рублей. Это и есть наиболее честная оценка: столько получил бы рабочий 1913 года, попади он в сегодняшний продуктовый магазин с тем же соотношением цен на еду. Квалифицированный металлист с 50 рублями тянул бы на 60–80 тысяч.

Третий способ — через соотношение с общим доходом по стране. По расчётам американского экономиста Пола Грегори, душевой национальный доход России в 1913 году составлял чуть больше 100 рублей. Заработок рабочего, таким образом, превышал среднедушевой доход примерно в два с половиной раза — но это потому, что девять десятых населения составляли крестьяне, чей денежный доход был намного ниже.

Какой бы метод ни брать, вывод один: фабричный рабочий 1913 года — не нищий. Он ел досыта, носил покупную одежду, мог позволить себе трактир и газету. Но он — бедный человек, у которого нет ни подушки безопасности, ни жилья, ни права на отдых по болезни.

Самое отрезвляющее сравнение — международное. Струмилин ещё в 1920-е годы сопоставил заработки, и его оценки позже подтвердил Борис Миронов в книге «Благосостояние населения и революции в имперской России». Русский рабочий получал примерно вдвое меньше английского и втрое-вчетверо меньше американского. Немецкий рабочий зарабатывал в полтора-два раза больше русского, французский — примерно вдвое.

При этом цены на продовольствие в России были ниже, чем на Западе, так что в реальном выражении разрыв сокращался — но не исчезал. Британский рабочий тратил на еду около трети заработка, русский — половину. Это и есть разница между бедностью и скромным достатком.

Динамика тоже не в пользу благостной картины. Кирьянов показал, что реальная заработная плата с 1900 по 1913 год почти не выросла: номинальные прибавки съедала инфляция, особенно рост цен на продовольствие после 1905 года. Подъём начался лишь в 1910–1913 годах, на волне промышленного роста, и к 1913-му рабочий лишь вернулся на уровень начала века. Миронов, напротив, настаивает на долгосрочном росте благосостояния с середины XIX века — но и он не оспаривает, что в 1913 году русский рабочий оставался одним из самых низкооплачиваемых в индустриальной Европе.