22 октября 1987 года, спустя десятилетия после вынужденного изгнания, Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию по литературе. Для поэта, который не окончил школу и был осуждён за «тунеядство», эта награда стала не просто мировым признанием, а горькой иронией судьбы. Сегодня, в годовщину этого события, spb.aif.ru вспомнает, как ленинградский «безработный» стал одним из самых знаковых нобелевских лауреатов XX века.

Формулировка Шведской академии гласила: премия присуждена «за всеобъемлющую литературную деятельность, отличающуюся ясностью мысли и поэтической интенсивностью». К 1987 году Бродский был гражданином США, профессором, автором нескольких поэтических сборников и сборника эссе «Less Than One» («Меньше единицы»), признанного в Америке лучшей литературно-критической книгой года. Однако путь к этому признанию был извилистым и трагическим.

В 1964 году 23-летний Бродский был арестован и приговорён к пяти годам принудительных работ в Архангельской области за «тунеядство». Ссылка, вмешательство мировых знаменитостей (в том числе Анны Ахматовой и Жана-Поля Сартра) и последующая эмиграция в 1972 году сделали его символом сопротивления. Но сам поэт не любил, когда его называли «жертвой режима» или «изгнанником»: он настаивал на «частности и честности» как главных принципах своего существования.

Нобелевский комитет, по мнению многих исследователей, отметил именно литературные достоинства его прозы и поэзии, а не политическую биографию. Бродский стал пятым русским литератором (после Бунина, Шолохова, Пастернака и Солженицына) удостоенным этой награды. 

История получения премии овеяна характерным для Бродского ироничным ореолом. О присуждении ему сообщили 22 октября 1987 года в Лондоне, где он ужинал в китайском ресторане с автором детективов Джоном Ле Карре. Узнав новость, Бродский, по его собственному признанию, «заказал себе виски». А его друг Ле Карре вспоминал, что, выйдя к поджидавшим у подъезда шведским телевизионщикам, поэт шепнул: «Всё, следующий год пропал».

Более того, Бродский, по-видимому, знал о премии заранее. За несколько дней до официального объявления он позвонил декану колледжа Маунт-Холиок Джо Эллису и сообщил: «Через неделю будет объявлено, что Нобелевская премия присуждена мне». В числе финалистов 1987 года называли Октавио Паса, Шеймуса Хини, Видиадхара Найпола и Камило Хосе Селу — все они получили премию в последующие годы.

Материальную часть награды (около 300 тысяч долларов) Бродский использовал нестандартно. Значительную сумму он вложил в нью-йоркский ресторан «Русский самовар», открытый на паях с Михаилом Барышниковым и литературоведом Романом Капланом. Заведение стало культовым местом для русской эмиграции, а Бродский — его совладельцем и завсегдатаем. 

Связь Бродского с Петербургом (Ленинградом) — это не просто факт биографии, а центральная тема его творчества. Он родился и вырос в Ленинграде, и образ родного города пронизывает всю его поэзию. Первое крупное стихотворение «Петербургский роман» (1961) он посвятил именно городу на Неве. В стихах разных лет — «Келломяки», «Набережная р. Пряжки», «Стансы», «От окраины к центру» — Петербург предстаёт не музейным фоном, а живым, дышащим организмом, вместилищем времени и памяти.

Для Бродского Ленинград был удивительным сочетанием пространства и времени, где время играло даже боольшую роль, чем пространство. В эмиграции он тосковал по городу и признавался: «То, что мы можем назвать „петербургской гнилью“, быть может, единственный воздух, который достоин того, чтобы попадать в человеческие легкие». Петербург он часто называл «Северной Венецией», и этот образ навсегда остался для него точкой отсчёта — городом, который сформировал его поэтический голос и мировосприятие.

Нобелевская премия стала для Бродского подтверждением того пути, который начался в ленинградских дворах и продолжился в американских аудиториях. Он доказал, что поэзия способна преодолевать границы и политические системы, а «ясность мысли и поэтическая интенсивность» остаются главными критериями подлинного искусства.