В театре «Шалом», на сцене на Варшавской, премьера — спектакль «Гетто», трагедия с песнями и танцами, поставленная Владимиром Киммельманом по пьесе Иешуа Соболя. Основанное на реальных событиях произведение исследует удивительный культурный феномен — театр, работавший в 1942–1943 годах в Вильнюсском еврейском гетто. Рассказываем, как с помощью балаганного гротеска постановка напоминает о трагических страницах истории и почему эта тема выглядит животрепещущей прямо сейчас.

6 сентября 1941 года в оккупированном Вильнюсе было создано гетто, куда нацисты заключили около 40 тысяч евреев. Через несколько недель состоялся первый массовый расстрел: убили стариков, детей и других людей, непригодных к принудительной работе. Спустя еще три с половиной месяца, в январе 1942-го, евреи учредили Театр вильнюсского гетто. Многие протестовали против такого решения, выводя на стенах горькие слова «Кладбище — не место для театра». Однако вопреки спорам театр заработал и быстро стал местным культурным центром. Он помогал людям держаться, хотя за его стенами продолжалось и массовое уничтожение евреев на полигонах, и единичные убийства на улицах. Достоверная история создания этого театра, восстановленная по дневникам библиотекаря Германа Крука, легла в основу пьесы Иешуа Соболя.

Центральная мысль спектакля, неоднократно повторенная за два действия, — спасение человека через творчество. Узники, лишенные надежды даже на ближайшее будущее, благодаря театру получают шанс продержаться в настоящем. Певцы, музыканты, актеры находят возможность привычной работы, зрители — способ не просто отвлекаться от реальности, но, что более важно, не переставать чувствовать себя людьми. «Нацисты делят людей на сорта, а в театре все равны — плачут и смеются одинаково, они могут нас убить, но не могут сделать из нас скотов», — произносит один из героев «Гетто», и его слова звучат удивительно актуально и для сегодняшнего дня, подчеркивая смысл существования и самого театра «Шалом».

Еще до того, как откроется парадный бордовый занавес, перед публикой выступит импровизированный хор узников под руководством унтершарфюрера СС Бруно Кителя (Николай Балобан) — нацистского надзирателя и фанатичного любителя искусств. Прологом к действию станет фривольный шлягер из немецкого мюзикла «Девушка моей мечты», после чего явится то, что скрывают портьеры: серо-зеленые стены, перекошенные в духе немецкого экспрессионизма, символизирующие мрачную и скудную атмосферу гетто, с квадратными дверцами-лазами: чтобы в них войти, надо согнуться до земли. Искривленный, неправильный мир, наглядно демонстрирующий тотальное унижение. Посреди этого тошнотворного барачного пространства не по-земному светятся музыкальные инструменты: царственная виолончель, нарядный аккордеон, блестящая труба и другие божественные предметы, благодаря которым артисты гетто сохраняли чувство достоинства. Актеры «Шалома» виртуозно музицируют и исполняют реальные, дошедшие до нас песни из Вильно.

Артисты существуют в привычной для «Шалома» яркой, эксцентричной манере: кроме живого вокала, они демонстрируют сложную хореографию и подчеркнутую театральность. Осознанный перехлест обнажает пограничное психологическое состояние человека, защищающегося от боли возможностью рассмеяться прямо в лицо смерти. Карабасом этого балагана выступает Китель, которого Балобан играет лихорадочно и взвинченно. Этот нацист — настоящий трикстер: он то произносит феерические монологи, то шипит как змея, то заставляет зал петь, то приказывает вывести одного из зрителей первого ряда, чтобы занять его место и с комфортом наблюдать за еврейским театром. Китель ведет себя как насмешливый черт, хотя и сам исполняет на фортепиано Шумана, убедительно показывая, что человек запросто может совмещать в себе высокую культуру и цинизм палача.

Кителю противостоит создатель театра и его худрук Срулик (Николай Тарасюк), кукольник, не расстающийся с перчаточной куклой Лин. Она становится его вторым «я», внутренним голосом, озвучивающим те мысли, что мужчина боится произнести. Через Лин артист дерзит немцу, шутит и паясничает, иногда находясь на волосок от гибели. Но именно это раздвоение личности позволяет ему сохранить здравый рассудок. Срулик влюблен в певицу Хаю (Женя Романова) — хрупкую женщину, которая в конце спектакля сама превратится в сломанную куклу. Их романтическая линия — лиричная и горькая, хотя не единственно важная в спектакле. Есть еще и моральные дилеммы, в которых Срулик выступает главным нравственным ориентиром.

Постоянный оппонент кукольника в вопросах этики и выбора — руководитель гетто Яков Генс (Антон Шварц), чья фигура позволяет в спектакле исследовать такое явление, как коллаборационизм. Исповедуя теорию «меньшего зла», он отправлет евреев-полицаев на уничтожение «непроизводительных» соплеменников в Ошмяны и считает, что выторговал у немцев жизни: казнить планировалось 2000, а убили 700. Эта математика неизбежно делает Генса заложником чудовищной логики. В подобных обстоятельствах оказывается и отвечающий за соцобеспечение Герман Крук (Евгений Манкос). Он не может решить, каким больным отдать иссякающий запас инсулина, а кого обречь на смерть. Спектакль недвусмысленно показывает, что ни один человек не имеет права решать, кому жить, а кому умереть. О том, что любая сделка со злом заканчивается плохо, говорит и история предпринимателя Вайскопа (Игорь Цыбульский). Он верил, что его жизнь будет сохранена, потому что он полезен немцам. Но итог для всех неутешительный.

Владимир Киммельман начал исследовать трагедию Вильнюсского гетто еще в 2021 году, ставя в мытищинском театре ФЭСТ «Я должна рассказать» — спектакль по документальной книге Маши Рольникайте, «литовской Анны Франк». В официальное описание той лаконичной постановки была зашита большая режиссерская идея, которую он продолжает и расширяет в «Шаломе». Приведем её целиком: «Можно долго спорить, действительно ли театр способен изменить жизнь, но хотя бы попытаться он обязан. И потому есть темы, мимо которых настоящий театр не может пройти, хотя встреча с ними способна причинить настоящую боль… К сожалению, никакие правильные общие слова, никакие прекрасные этические постулаты, давно всем известные и никем, вроде бы, не оспариваемые, не уничтожают бесчеловечные тоталитарные практики, не вытесняют их из нашей жизни — именно в этом заключается главный урок трагического и страшного ХХ века. Люди по-прежнему охотно становятся тиранами и убийцами, по-прежнему легко находят врагов, по-прежнему не знают пощады к своим жертвам…. И остается только надеяться, что хотя бы личное впечатление — эмоциональный ожог, болезненный и запоминающийся, нет, не закроет, но хотя бы затруднит путь в палачи».

Спектакль «Гетто», безусловно, является таким ожогом. В его финале титрами на стене перечисляется сухая статистика: названия всех гетто, которые существовали на территории Восточной Европы во время Второй мировой войны. Даже простое перечисление городов растягивается почти на десять минут. 1300 гетто, 44 тысячи лагерей, 6 миллионов погибших евреев.