Несовпадение слов матери о ребенке с выражением ее лица связано с более выраженными эмоциональными и поведенческими трудностями у детей. К такому выводу пришли психологи Кардиффского университета, изучившие 134 семьи. Как дети учатся понимать эмоции взрослых и почему новые данные не должны становиться поводом для обвинений в адрес родителей — в материале «Известий».

Взрослый говорит, что всё хорошо, но хмурится и поджимает губы. Или рассказывает о чем-то неприятном с почти неподвижным лицом. Чтобы понять такое сообщение, недостаточно знать значение слов: приходится учитывать выражение лица, интонацию и обстоятельства разговора.

Для объяснения темы можно представить бытовую ситуацию: мать говорит ребенку «Я не сержусь», хотя выглядит раздраженной. Это условный пример противоречивого сообщения, а не эпизод из исследования. В самой работе ученые изучали другое сочетание: негативные слова о ребенке при слабой выраженности мимики, характерной для гнева.

Исследователей интересовало, как разные составляющие эмоциональной обстановки в семье связаны с состоянием детей. Они рассматривали вместе симптомы тревоги и депрессии у матерей, содержание их рассказов о ребенке и движения лицевых мышц во время этих рассказов.

Такой подход помогает увидеть то, что остается за пределами буквального смысла фразы. Можно оценить, сколько теплых или критических слов произносит человек. Но это еще не дает полного представления о том, как он выражает свое отношение.

«Когда словесные сообщения и выражения лица не совпадают, детям может быть трудно понять эмоции и то, как правильно на них реагировать», — объяснила психолог Кардиффского университета Элли Дорранс.

В исследовании участвовали 134 ребенка в возрасте от четырех до восьми лет и их матери. Средний возраст детей составлял около шести с половиной лет. Почти 69% участников были мальчики.

Это была группа, в которой трудности уже проявлялись. Учителя направили детей на обследование из-за эмоциональных, поведенческих или познавательных проблем в школе. Поэтому результаты описывают семьи, которым уже могла требоваться помощь, и не дают оснований судить обо всех родителях и детях.

Матери заполняли опросники о собственных симптомах тревоги и депрессии, а также о поведении и эмоциональном состоянии ребенка. Кроме того, каждую участницу просили в течение пяти минут свободно говорить о сыне или дочери.

Исследователи оценивали содержание и тон рассказа: насколько тепло женщина отзывалась о ребенке, сколько положительных и отрицательных комментариев произносила, насколько негативным было ее отношение в целом. Видеозаписи отдельно анализировала программа AFFDEX, отслеживающая движения лицевых мышц.

Она фиксировала, например, нахмуривание бровей, сужение глаз и движения в области носа. Определенные сочетания таких движений исследователи использовали как показатели мимического выражения гнева. Речь идет об анализе видимых движений лица: программа не могла установить, что именно женщина чувствовала в этот момент.

Принципиальная деталь: во время рассказа ребенок находился в другой комнате и проходил обследование. Ученые не наблюдали, как он реагирует на слова матери, и не записывали повседневные семейные разговоры. Они сопоставляли особенности материнской речи и мимики с оценками детских трудностей.

Исследователи разделяли детские трудности на две большие группы. В научных работах их называют интернализованными и экстернализованными проблемами. В повседневной жизни разница понятнее: одни переживания ребенок преимущественно направляет на себя, другие проявляет в поведении.

К первой группе относятся тревога, подавленное настроение и замкнутость. Ребенок может сильно беспокоиться, избегать общения или выглядеть печальным. Ко второй — агрессивное поведение, выраженное неповиновение и другие трудности, заметные окружающим. Эти группы могут пересекаться: один ребенок способен одновременно тревожиться и вести себя вызывающе.

В первоначальных статистических моделях симптомы тревоги у матерей были связаны прежде всего с более выраженными внутренними переживаниями у детей, а симптомы депрессии — с поведенческими трудностями. При этом на уровне простых сопоставлений обе группы материнских симптомов были связаны с обоими типами детских проблем.

Поэтому результаты нельзя превращать в схему «тревожная мать — тревожный ребенок» или «депрессия матери — агрессия ребенка». Ученые обнаружили статистические закономерности внутри конкретной группы семей. Они не получили способ предсказывать поведение отдельного ребенка по состоянию его матери.

Более негативное и менее теплое отношение в рассказах о ребенке также было связано с выраженностью его трудностей. Особенно заметной оказалась связь с проблемным поведением.

Наиболее необычный результат касался сочетания речи и мимики. Более серьезные трудности отмечались у детей тех матерей, которые, негативно высказываясь о ребенке, реже и слабее демонстрировали мимические признаки гнева.

Это наблюдение легко понять неправильно. Оно не означает, что родителям следует сильнее хмуриться, чаще сердиться или намеренно показывать раздражение. Исследование вообще не проверяло, улучшится ли состояние детей, если взрослые изменят выражение лица.

Авторы предлагают другое объяснение: значение может иметь согласованность эмоциональных сигналов. Когда человек выражает недовольство, окружающие ожидают увидеть определенную мимику. Если слова и лицо передают разные сообщения, понять состояние собеседника может быть сложнее.

Для ребенка это, по предположению исследователей, особенно существенно: общение с близкими помогает ему учиться распознавать чувства и выбирать собственную реакцию. Научиться регулировать эмоции — значит, в частности, замечать свое раздражение, понимать его причину и постепенно находить способы выразить его без агрессии.

Но в этой работе ученые не установили, что дети действительно неверно понимали материнскую мимику. Такое объяснение пока остается гипотезой, которую предстоит проверять в исследованиях непосредственного общения.

Есть и статистическая тонкость. Добавление показателей мимики в модель заметнее улучшило объяснение различий в эмоциональных трудностях детей. Для поведенческих проблем вклад всех мимических показателей вместе не достиг статистической значимости, хотя отдельный показатель гнева во время негативных высказываний был связан с их выраженностью. Поэтому сила доказательств по двум направлениям неодинакова.

Исследование дает картину определенного периода жизни семьи, но не показывает последовательность событий. По его результатам нельзя установить, появились ли сначала особенности эмоционального общения матери или трудности у ребенка.

Возможна и обратная связь. Если ребенок сильно тревожится, часто конфликтует или остро реагирует на замечания, взрослый может привыкнуть сдерживать выражение лица, стараясь не усилить напряжение. Авторы прямо обсуждают такую возможность. Тогда слабая мимика во время неприятного разговора может отчасти отражать уже сложившуюся семейную ситуацию. Она необязательно является ее исходной причиной.

Это меняет смысл результатов для родителей. По одному спокойному лицу, раздраженному взгляду или неудачной фразе невозможно определить, что происходит с психическим здоровьем ребенка. Исследование не дает ни такой диагностической возможности, ни порога, после которого несовпадение слов и мимики становится опасным.

Для проверки причинных связей потребуются длительные наблюдения. Важно проследить, как меняются состояние родителей, способы общения и трудности детей, а также проверить, дают ли программы поддержки ожидаемый эффект.