Когнитивные антропологи Паскаль Бойер и Пьер Льенар предлагают различать ритуал как культурное явление и более общий механизм поведения, который они называют ритуализацией действия. Его можно обнаружить и в религиозных обрядах, и в детских привычках, и при ОКР, и у психически здоровых взрослых — в виде бытовых привычек. Среди характерных признаков — стереотипность, неизменность формы, повторение и отсутствие очевидной рациональной мотивации.

Бойер и Льенар называют механизм, позволяющий разбивать непрерывный поток движений на такие осмысленные единицы, «членением действия» (англ. action parsing). В норме действия организованы вокруг цели — чаще всего мы не обращаем внимание, из чего именно они состоят и как именно мы их выполняем. Но при ритуализации внимание может смещаться с результата на отдельные элементы самого действия. Так то, что обычно выполняется автоматически, оказывается под сознательным контролем.

Здесь мы можем наблюдать работу другого когнитивного механизма — системы обнаружения опасности и предосторожности (англ. hazard-precaution system). Она реагирует не столько на уже возникшую опасность, сколько на её возможность. Если перед человеком горящий дом, сомневаться особенно не в чем. Совсем другое дело — пожар, который может произойти, если не выключить утюг.

В норме после выполнения достаточной меры предосторожности система должна получить отрицательную обратную связь: факторы опасности проверены, можно переключить внимание на что-нибудь другое. Бойер и Льенар считают, что при ОКР эта обратная связь нарушается. Тревога не уходит, и действие приходится повторять.

Повторение при этом способно приносить кратковременное облегчение. Чем подробнее человек контролирует последовательность — сколько раз проверить ручку, в каком порядке коснуться предметов, — тем больше ресурсов рабочей памяти требует действие. Как полагают исследователи, эта загруженность «оперативной памяти» как раз и помогает на время вытеснить навязчивые мысли.

Внешнее сходство компульсии с ритуалом ещё не означает, что религиозные или бытовые ритуалы являются разновидностью ОКР. Авторы говорят о частично общей архитектуре поведения, которая в разных обстоятельствах может использоваться совершенно по-разному.

В 1920-е годы антрополог Бронислав Малиновский, чья книга «Магия, наука и религия» была издана и на русском языке, обратил внимание на необычное распределение магических практик у жителей Тробрианских островов. При ловле рыбы во внутренней лагуне, где условия были сравнительно безопасными и предсказуемыми, рыбаки обходились без магии. Но морская рыбная ловля, где результат зависел от погоды, течений и появления косяков, сопровождалась развитой системой магических действий.

Похожее различие Малиновский замечал и в других занятиях. Строительство каноэ сопровождалось ритуалами, строительство обычного жилища — нет. При этом тробрианцы хорошо знали технологию изготовления лодок и обладали подробными практическими знаниями о море. Так что магия здесь не заменяла технологию: она появлялась в ситуации неопределённости — там, где технология или рациональное знание уже не могли гарантировать исход события.

Похожие формы поведения можно наблюдать и у животных. В знаменитом эксперименте 1948 года психолог Беррес Фредерик Скиннер давал голубям корм через определённые интервалы, независимо от их поведения. Тем не менее у птиц возникали повторяющиеся движения, которые Скиннер интерпретировал как результат случайного подкрепления и сравнивал с человеческими суевериями. Правда, позднейшие эксперименты поставили такое объяснение под сомнение: оказалось, что значительная часть этих действий представляет собой характерное для вида поведение, возникающее во время ожидании пищи.

В повседневной жизни ритуалы можно наблюдать, например, в профессиональном спорте. Теннисист Рафаэль Надаль известен в том числе привычкой тщательно расставлять бутылки с водой во время смены сторон. Жюстин Энен избегала наступать на линии корта между розыгрышами.

Чтобы вымыть чашку, не нужно тереть ее губкой по часовой стрелке ровно семь раз. Но если речь идёт о ритуале, именно такая деталь может оказаться обязательной. Бойер и Льенар называют это «снижением роли конечной цели» (англ. goal demotion): непосредственный практический результат отступает на второй план, а значение приобретает правильность самого действия.

Возможный пример такого поведения археологи обнаружили в Пещере носорога в Ботсване. В среднем каменном веке люди приносили туда камень, в том числе необычных цветов, изготавливали из него острия, а затем часть готовых изделий намеренно разбивали или так сильно нагревали в огне, что они становились непригодны для обычного использования. Что именно означали эти действия, неизвестно: мы можем реконструировать их последовательность, но не знаем, какое значение придавали ей сами участники.

Эта причинная непрозрачность может быть важным свойством ритуала. Исследователи Кристофер Нильбо и Йеспер Сёренсен предполагают, что, когда последовательность действий не объясняется очевидной практической целью, внимание переключается на отдельные элементы исполнения. Культура при этом может сделать странную последовательность предсказуемой: участник знакомого ритуала заранее знает, какое действие последует за каким.

Классическая антропология накопила множество рассказов о магических действиях, после которых действительно происходило ожидаемое событие. Один из самых впечатляющих сюжетов — так называемая смерть от вуду: человек узнаёт, что проклят, после чего заболевает и иногда умирает.

К ранним этнографическим сообщениям о таких случаях сегодня приходится относиться осторожно. Психолог Теодор Барбер ещё в 1961 году обращал внимание, что во многих рассказах не были исключены отравление и уже существовавшие заболевания, свидетельства передавались из вторых и третьих рук, а некоторые «проклятые» переставали есть и пить. В одном сравнительно хорошо описанном случае человек девять дней отказывался от воды и пищи, так что вероятной непосредственной причиной смерти было обезвоживание.

Но это необязательно означает, что проклятие вообще выпадает из причинной цепочки. Если человек уверен, что обречён, перестаёт пить и в результате умирает от обезвоживания, его убеждение имеет вполне реальные последствия. В современном обзоре литературы о «смерти от вуду» Дэвид Лестер рассматривает отказ от еды и воды именно как один из возможных механизмов подобных случаев.

Есть и обратные истории. Лестер приводит случаи, когда врачи не пытались опровергать магическую картину пациента, а инсценировали снятие проклятия. Одному мужчине врач срезал волосы, сжёг их и объявил проклятие уничтоженным — после этого состояние пациента улучшилось. В другом случае врач убедил больного гаитянина, что жрец поместил в его желудок яйца ящерицы, вызвал у него рвоту и незаметно подбросил в таз настоящую ящерицу. После «извлечения» причины болезни пациент восстановился. Лестер связывает подобные эффекты в том числе с плацебо и его отрицательным аналогом — ноцебо, когда ожидание неблагоприятного эффекта способно способствовать появлению симптомов.

Далеко не всякая связь между ритуалом, знаком и событием понимается как обычная причинность. В начале XX века французский антрополог Люсьен Леви-Брюль описывал мышление традиционных обществ через понятие «сопричастности». Вещь могла оставаться самой собой и одновременно участвовать в другой, мистической реальности. Например, олень мог быть просто оленем. Но необычная встреча с ним — странное поведение животного, место, время, совпадение с другим значимым событием — позволяло интерпретировать животное ещё и как знак.

Более поздняя антропология показала, что для этого совершенно не обязательно не понимать естественных причин происходящего. В знаменитом исследовании культуры народа азанде Эдварда Эванса-Причарда жители прекрасно понимали непосредственную причину обрушения зернохранилища: его деревянные опоры подточили термиты. Но почему оно рухнуло именно в тот момент, когда под ним находились люди? Это уже объясняли колдовством.

Убедительных эмпирических подтверждений существования отдельного юнговского «акаузального связующего принципа» не появилось. Есть и серьёзная методологическая проблема: значимость совпадения обычно устанавливается после того, как оно произошло.

Если заранее предсказать: «Завтра в 12:00 я подумаю о конкретном человеке, и через пять минут он позвонит», гипотезу можно проверять. Но реальные совпадения обычно устроены иначе. Человек думает о друге — и слышит связанную с ним песню. Или встречает человека с тем же именем. Или видит памятную дату. Пространство событий, которые задним числом могли бы оказаться значимыми, огромно.

Пожалуй, особенно показательны ритуалы, которые возникают прямо на наших глазах. Исследование болельщиков новых команд австралийской футбольной A-League показало, что традиции вовсе не обязаны иметь солидный возраст. Кричалки, предматчевые встречи, одежда определённых цветов и другие повторяющиеся практики складывались уже в первые сезоны существования клубов и передавались через наблюдение и подражание. В первый сезон одной новой команды 51% опрошенных уже участвовали в пред- или послематчевых ритуалах, 83,7% приходили в цветах клуба, а 65,5% пели вместе с трибуной.

Авторы связывают эти практики сразу с несколькими функциями: с социальными связями, удовольствием от совместного участия и возможностью сделать собственный опыт более предсказуемым перед лицом принципиально непредсказуемого результата матча. Очевидно, счастливый шарф не заставляет команду забить гол, так же как магический обряд не управляет погодой. Но вопрос о причинном воздействии на внешний мир — только один из вопросов, которые можно задать ритуалу.

У ритуала могут быть другие вполне наблюдаемые последствия: он организует внимание, регулирует тревогу, синхронизирует поведение социальной группы и обозначает принадлежность к ней. Возможно, пространство для ритуала возникает там, где заканчивается не столько наше знание, сколько возможность наверняка знать исход событий — заглянуть в будущее. Тогда ритуал, каким бы бессмысленным он ни казался, может служить способом сохранять равновесие перед лицом неопределённости.