Против школьников Владивостока устроили жесткую травлю с помощью соцсетей: в одном из каналов публиковали фотографии детей из разных учебных заведений, их оскорбляли и призывали к расправе. Буллинг перешел и в реальную жизнь — были зафиксированы случаи, когда этих ребят били и унижали. Вмешавшиеся в дело правоохранители выяснили, что организатор травли и администратор канала — 12-летняя девочка. Как работает механизм коллективной травли, кто присоединяется к ней и почему интернет-конфликт выходит за пределы экрана, выяснили «Известия».

В полицию Владивостока изначально обратилась местная жительница, заявившая, что в соцсетях оскорбляют ее несовершеннолетнюю дочь и других детей. Полицейские оперативно установили личность администратора канала в Telegram, где это происходило, — ей оказалась 12-летняя школьница.

В отношении отца девочки составили административный протокол за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей по части 1 статьи 5.35 КоАП РФ. Собранные материалы передали в комиссию по делам несовершеннолетних для принятия мер воспитательного характера. Школьницу поставят на профилактический учет. Делом заинтересовались также в центральном аппарате СК России: председатель Следственного комитета Александр Бастрыкин поручил доложить ему о ходе проверки. Подключилась к ситуации и прокуратура.

Канал в Telegram, где девочка публиковала фотографии учеников из разных школ, создал большие проблемы: детей оскорбляли и призывали к расправе над ними. Всего на площадке появилось больше сотни подобных постов, их активно комментировали. Из канала буллинг перетек на улицы — жертв били и плевали в них на улицах и в школах. Некоторые агрессоры открыто говорили, что действуют «по указке» авторов сообщества. Среди пострадавших, в частности, упоминается 11-летняя девочка, которую толкали и оскорбляли. На фоне травли она перестала ходить в школу и оказалась под угрозой неаттестации.

Уполномоченный по правам ребенка в Приморском крае Ольга Романова сообщила, что в школе, где произошел один из эпизодов, неоднократно фиксировались случаи травли.

Во Владивостоке и ранее происходили подобные инциденты: в апреле 2024 года полицейские уже пресекали деятельность одного из таких каналов, администратором которого тоже была 12-летняя девочка. В сообществе с 1,5 тыс. подписчиков ежедневно размещались десятки сообщений с фотографиями детей с призывами оскорблять их и бить при встрече. Предприимчивая администратор канала установила плату от 150 до 350 рублей за то, чтобы узнать, кто выложил в Сеть запись, удалить пост или не публиковать его вовсе. В итоге родителей девочки оштрафовали, саму ее отправили в Центр временного содержания несовершеннолетних нарушителей, а Telegram-канал заблокировали. Спустя полгода появился еще один подобный канал. И вот теперь это произошло снова. Только на этот раз кибербуллинг перешел из онлайн-формата в реальную жизнь.

Кибербуллинг почти всегда тесно связан с физической и словесной агрессией, уже присутствующей в школьной среде. На это указывает, например, свежее исследование, проведенное в Федеральном университете Сан-Паулу в Бразилии. Его авторы убедились, что интернет-травля практически никогда не возникает «с нуля», чаще всего являясь расширением уже существующей агрессии. Конфликт, который начинается в реальном школьном пространстве, «перетекает» в онлайн-пространство.

В России выводы о связи кибербуллинга с травлей в реальной жизни делали, в частности, сотрудник НИУ ВШЭ Александра Бочавер и специалисты Президентской академии Кирилл Холмов и Денис Давыдов. В своем исследовании 2019 года они указали, что в 24% случаев агрессивный эпизод из интернета переходил в реальное пространство, а в 17% — наоборот. Уже тогда отмечалось, что грань между виртуальной и реальной жизнью постепенно стирается, и авторы предполагали, что тенденция будет лишь усиливаться.

Директор Центра исследований современного детства НИУ ВШЭ Александра Бочавер подтвердила «Известиям», что граница между «реальным» и «виртуальным» действительно становится всё более проницаемой. А отношения, в том числе конфликты, нередко переходят из класса в соцсети и обратно.

— И хотя люди старательнее контролируют свое поведение в очном общении, чем в общении в интернете, где действует так называемый эффект растормаживания и агрессия воспринимается как более допустимая, сейчас в целом в интернете анонимности становится всё меньше, — заметила специалист.

Само ощущение анонимности в ситуации детской травли почти всегда иллюзорно — ведь ребенок прячется не от сверстников, а от взрослых, подчеркнула директор Центра толерантности Еврейского музея, эксперт федерального антибуллингового проекта «Каждый важен» Анна Макарчук. Внутри группы обычно все прекрасно знают, кто ведет канал и кто пишет комментарии.

— Травля с самого начала происходит в реальном сообществе, просто какая-то ее часть выносится онлайн. А переход к физическому насилию случается по другой причине: в канале или чате группа, по сути, репетирует жестокость — сначала обидный мем, потом оскорбление, потом призыв сделать что-нибудь реальное. Каждый следующий шаг кажется лишь немного больше предыдущего, и, когда звучит призыв «бей!», группа уже привыкает к мысли, что это можно делать, — разъяснила собеседница «Известий».

Проблема, по ее мнению, общемировая — причем настолько, что уже стала предметом осмысления в искусстве. Недавно вышедший сериал «Кэрри» по книге Стивена Кинга построен как раз на том, что школьница заводит анонимный канал, куда стекаются унизительные фото и слухи о других учениках, но когда наступает расплата, отвечать приходится ей одной.

— Это действительно так и происходит: канал всегда делает группа, а спрашивают с администратора, и для остальных участников это становится еще одним подтверждением, что их участие «не считается», — указала Анна Макарчук.

Типичная подростковая потребность в принадлежности к сообществу часто приводит детей в виртуальные группы в чатах, соцсетях, видеоиграх и т. д., отметила Александра Бочавер. И присоединение к интернет-травле — это, по сути, неудачная форма реализации желания почувствовать себя неодиноким, замеченным и снизить эмоциональное напряжение.

— Мотивы присоединения к травле, особенно в Сети, не очень хорошо изучены, но травля может работать как механизм объединения группы: за счет отчуждения и отвержения одного или нескольких детей все остальные чувствуют большую сплоченность и взаимную поддержку, — добавила собеседница редакции. — Значимость такого переживания оказывается важнее, чем собственные моральные представления и общественные нормы.

Экран в этой ситуации «снимает тормоза»: нет эмпатии, потому что не видно лица жертвы; реакция на сообщение будет позже; а ответственность «размазана по всем, кто поставил лайк», добавила кандидат психологических наук, доцент Президентской академии Кристина Иваненко. Она напомнила об одном из опросов 2025 года, который показал: 29% молодых людей от 14 до 22 лет признавались, что сами были агрессорами в Сети, при этом 95% из них утверждали, что «никого не хотели обидеть».

Однако травля, как подчеркнула эксперт, — это спектакль, и держится она не на агрессоре, а на зрителях, потому что без аудитории это ссора двух людей. В интернете же на порядок больше свидетелей, чем в очных ситуациях буллинга, и это только усиливает болезненность эпизодов травли, дополнила Александра Бочавер.

Жертва, по словам Анны Макарчук, почти всегда случайна, но присоединяются к травле дети по понятным причинам: находиться рядом с агрессором кажется безопаснее, чем выступить против него. Отказ от травли группа может посчитать вызовом.

— При этом самая многочисленная роль в этом процессе — свидетели травли. И, как мы повторяем это все годы существования «Каждый важен», самая влиятельная: травля живет ровно до тех пор, пока у нее есть молчаливая аудитория. Для агрессора тишина равна одобрению. А в интернете намного проще молчать, — пояснила эксперт.

И в России очень редко работают с такими участниками травли, обратила внимание Кристина Иваненко. В других странах есть опыт, который можно было бы перенять: в Норвегии это программа Olweus, в Финляндии — KiVa. Для разрешения конфликта идут не к паре «жертва–агрессор», а к классу, и прежде всего к тем, кто молчит. В России такой работой занимаются, по сути, только НКО.

Правда, и заступиться в Сети иногда легче, чем вживую, отметила Анна Макарчук: например, написать жертве личное сообщение поддержки. А ждать героизма от ребенка неправильно: выступить открыто против инициатора травли — это риск встать на место жертвы. Кроме того, случаи буллинга нередко вызывают растерянность, разъяснила Александра Бочавер. Поэтому почти во всех материалах по профилактике киберагрессии пишут о том, как можно поддержать жертву.

Если человек стал свидетелем подобных действий, он может собрать доказательства происходящего (например, скриншоты) и отправить их администраторам площадки или в техподдержку приложения. А также постараться оказать помощь жертве, сохраняя собственную безопасность. А задача задача взрослых — «создать среду, где заступиться безопасно, а правило «у нас так не делают» действует и в классе, и в чате».

Единой системы, которая отслеживала бы детскую травлю в Сети, нет, отметила Кристина Иваненко. Есть опросы подростков: международный HBSC под эгидой ВОЗ, ВЦИОМ, исследования различных платформ. Существуют также горячие линии — проекта «Травли. NET» и Следственного комитета. А мониторинг резонансных случаев ведет центр «Безопасность 2.0» при общественной палате РФ.

— Но каждый источник видит свой кусок: опросы — то, что дети готовы признать, линии — тех, кто дошел до звонка, мониторинг — то, что уже стало новостью. Тихая травля, которая идет месяцами в чате класса, не попадает никуда, — подчеркнула собеседница «Известий».

Существующие системы мониторинга ищут «деструктивный контент» в целом, а не травлю конкретного ребенка, почти не видя закрытые чаты, где она чаще всего и происходит, подтвердила эксперт Народного фронта Виктория Рашина.

— А с учетом блокировок иностранных социальных сетей и мессенджеров работа на их площадках усложняется, тогда как доступ у детей к ним практически бесконтрольный, — указала она.

Самым эффективным механизмом специалист назвала работу людей: классного руководителя, школьного психолога, социального педагога. Эффект показывают анонимные опросы о психологическом климате, школьные «ящики доверия». Система же пока в основном реагирует на ситуацию постфактум и «наказывает, а не меняет поведение». По-прежнему нет самого понятия «травля» в федеральном законе, а работа с участниками буллинга зависит от того, насколько активны конкретная школа, психолог и комиссия по делам несовершеннолетних.

Многое, по словам Виктории Рашиной, решает и возраст агрессора. Порог уголовной ответственности — 16 лет, с 14 лет отвечают лишь за ряд тяжких составов, к которым не относятся происшествия, связанные с травлей.