В Светлановском зале Дома музыки прима-балерина Большого театра Евгения Образцова в компании именитых коллег отметила 25-летие своей профессиональной деятельности. Ее «Жизнь на кончиках пальцев» изучала Татьяна Кузнецова.

В свои 42 года прима Большого театра Евгения Образцова находится в превосходной форме, что и подтвердил ее бенефис. Почти такой же — точеная фигурка, прелестное личико, гибкая спинка, ловкие ножки, легкий прыжочек, свободное адажио, безошибочное вращение, точность и аккуратность — петербурженка явилась Москве в 2007-м в «Ундине» Пьера Лакотта и Мариинского театра и выиграла «Золотую маску» за лучшую женскую роль.

В 2012-м она перешла в Большой и в первые же два сезона станцевала 14 главных партий — такого изобилия Петербург ей предоставить не мог. Чуть ли не единственная из укоренившихся в Москве петербурженок, она умудрилась сохранить педантичную чистоту вагановской школы. Современный репертуар, которым в ту пору мог гордиться Большой театр, этой записной классичке был не к лицу. Лучшими были роли, укладывающиеся в традиционное амплуа инженю: фарфоровая Аврора, беспечная Анюта, игривая Сильфида; а во французской хореографии Пьера Лакотта, требующей изящной отчетливости, у нее не было соперниц.

Ничего из этого репертуара в свой бенефис Образцова не включила. Напротив, словно желая доказать неисчерпанность своего актерского дара, балерина подобрала роли предельно драматические: Татьяна, отвергающая Онегина; чахоточная Маргарита на последнем свидании с Арманом; Фригия, проводящая последнюю ночь со Спартаком; декадентка-Рита, отвергающая домогательства бандита-Яшки в танго из «Золотого века».

Некоторые из этих ролей она так и не станцевала в Большом, и это неспроста. Природа одарила Образцову не только данными и миловидностью, но и четко ограниченным амплуа. Смена стилей, телесное преображение не ее конек, да и физическую беспомощность этой вышколенной балерине изобразить не по силам. Как бы она ни старалась, стреляющая глазками и аппетитно поводящая бедрышками женщина-кошечка — ну совсем не Кармен. И Маргариту Джона Ноймайера — умирающую, дрожащую, чуть не теряющую сознания,— не опознать в этой даме под вуалью, уверенно соблазняющей Армана. И Татьяна, в своем отчаянном рывке от Онегина твердо соблюдающая правила академизма (руки выстроены в правильную диагональ, опорная нога выворотна, «рабочая» — дотянута в battement tendu), явно сохраняет присутствие духа.

Открытые эмоции и спонтанность, нужные для выбранных Образцовой драмбалетных ролей, в принципе чужды петербургской актерской школе представления, требующей отчетливой формы в выражении чувств. Но та коллекция балетных личин, которой обладает балерина Образцова — просветления, восхищения, огорчения, удивления, нежности, гнева и пр.,— достаточна для старинного репертуара. Классика ХХ века (а именно из нее была составлена программа бенефиса) нуждается в большей откровенности. Впрочем, в конферансе, записанном самой Евгенией, имена западных хореографов так и не прозвучали — возможно, из конспирации: ни Ноймайер, ни Фонд Джона Крэнко лицензии на исполнение своих балетов не продлили.

Стоит отметить, что компактная, собранная, умная балерина Образцова — одна из самых удобных партнерш. И ее кавалеры — премьеры Большого Артем Овчаренко и Денис Родькин, а также приглашенный танцовщик Иван Васильев — все многотрудные каверзы дуэтов одолевали с такой легкостью и удовольствием, что актерские нюансы уходили на второй план. Каждую верхнюю поддержку зрители встречали аплодисментами, а уж когда Спартак-Васильев, выжав на одной руке соединившую ножки Фригию-Образцову, поднял собственную ногу в арабеск, разразилась настоящая овация.

Радостное возбуждение публики от высоких балетных достижений довел до апогея финал: Евгения Образцова в черной кожаной курточке, блестящих черных брючках и топе, отбросив, наконец, трагические маски, с наслаждением оторвала попурри на музыку Цфасмана — с канканирующими большими батманами, цепочками шене и эстрадно-легкомысленными покачиваниями бедрышек. На песню Принцессы из «Бременских музыкантов» к ней под овации зрителей присоединились партнеры с «бисовкой» — выбранными по своему вкусу виртуозностями: кто крутил большой пируэт, кто стриг заноски, кто опоясывал сцену большими jetes en tournant. Так балет вернул себе историческое место в традициях XIX века — служить почтеннейшей публике изящным развлечением.