«У меня нет ощущения, что творчество Высоцкого, наследие — это мое. Да, я имею право запретить, если это уже совсем за гранью. Но вообще это всем принадлежит», — рассказывает актер и режиссер Никита Высоцкий.

— Никита Владимирович, в интервью нечасто расспрашивают про вас самого, а ведь интересно, например, как вы пришли в профессию? Как состоялся этот выбор и считаете ли вы его правильным?..

— Сейчас мне уже много лет, и я понимаю, что можно было все делать по-другому. Дело не в том, что я не хотел... Я любил театр, занимался самодеятельностью. Когда отец был жив, у нас был разговор. Он меня спрашивал:

— Кем ты будешь? Давай я тебе помогу. Если ты к спорту тянешься, мы тебя куда-нибудь устроим...

Я ему сказал, что разберусь, все будет нормально. Он меня спросил:

— А в актеры ты не хочешь?

— Ни в коем случае.

Он даже удивился:

— Почему так? Тебя кто-то обидел?

И наверное, если б отец был жив, я бы не пошел в эту профессию. А когда он ушел, очень многое в моей жизни перевернулось. Я изменился, повзрослел. А главное, стал с собой более-менее честно разговаривать — в силу того, что произошла такая абсолютно реальная, тяжелая история в нашей семье. Я себе сказал, что единственное, чего хочу по-настоящему, — работать в театре. Все остальное — я ходил в школу журналистики, думал о поступлении в геологоразведочный, просто потому, что туда брали из-за того, что хорошо играл в баскетбол, — все это было не то. Я просто сумел себе в этом признаться.

— Вы действительно были плохо подготовлены?

— Плохо. Картавил. Но я этого не слышал. Считал, что да, у меня есть проблемы, но это не решающее. Казалось, что есть драматический талант, я читал стихи хорошо, играл сцены в КВН, меня хвалили. Знаете, если в 17 лет тебя кто-то похвалит, то кажется, вот этот человек понимает. И я пошел на общих основаниях, стал поступать везде. А можно было с самого начала не сдавать паспорт, и аттестата, естественно, еще не было. Там же начинаются консультации в мае, до экзаменов. И я зашифровался под фамилией Абрамов. Естественно, меня все узнавали. Во-первых, потому что только-только отец умер. А потом во ВГИКе моя мама училась, на ту пору не так давно, и ее там помнили.

— Наверное, к вам было особое отношение?

— Где-то я проходил. А где-то меня останавливали и говорили: «Что у вас с речью?» Вот, кстати, во ВГИКе мне дали дочитать. Потом я пришел во МХАТ. После второго тура ко мне подошли преподаватели Анна Николаевна Петрова, которая потом у меня вела речь, и Фрид Ольга Юльевна, набиравшая курс. Они со мной поговорили и сказали примерно следующее: тебя возьмут, даже если ты ни одного слова не скажешь, потому что ты Володин сын. Но это стыдно, ты должен исправить речь, ты не имеешь права так поступать. Я дико обиделся! Но был рядом Сева Абдулов, он меня успокоил. Я решил готовиться к следующему году и одновременно пошел работать. Тогда был закон, что ты не можешь нигде не учиться и не работать. Пошел на завод, потому что там были знакомые. Опять же мы от завода играли в баскетбол.

— Такой выбор неинтеллигентный? На конвейере тяжело ведь...

— Да, но тут решали деньги. Я платил за репетиторов по всем предметам — по истории, по русскому, по литературе. Приходил исправлять речь к логопедам, там были и дети, и взрослые, сидел на маленьких стульчиках. Помню, кроме меня, там полковник генерального штаба занимался. И да, я на заводе собирал пылесосы «Чайка-3», «Чайка-10». И побеждал в конкурсе «Лучший молодой рабочий». Когда я первый раз принес зарплату домой, мама заплакала... Там было порядка 270 рублей, это были немыслимые деньги. Опытный учитель в то время получал 140—160, а заведующий хирургическим отделением — до 200, и то это с премиями, с какими-то переработками. А здесь мальчик, только что после школы, и принес...

И уже когда я поступил на следующий год, Миша Ефремов на прослушивании орал на всю студию: «В нашем полку прибыло!»

— То есть вы еще раньше познакомились, получается?

— Мы были знакомы, но просто не были дружны. А в Школе-студии подружились. Но это не значит, что мы болтались. Работали много! У меня ни одной четверки не было за время учебы. Получил красный диплом, который светится до сих пор, сияет просто. Я ничего не прогуливал. По моим конспектам еще несколько лет люди сдавали экзамены, я писал просто как стенографист. Кроме того, когда учился на четвертом курсе, возникла идея «Современника-2». Миша Ефремов поставил спектакль «Пощечина». Галина Борисовна Волчек приходила к нам посмотреть. Она взяла в «Современник» и Мишу, и меня. Я уже ушел в армию, когда Миша доделывал спектакль. Вместе с этой постановкой начиналась история нашего театра. Я ушел служить, но знал, что буду с ними. Это были самые счастливые годы.

— Ну а в армию не пойти не было такого варианта, да?

— Был, почему. Но у меня дед — военный. И когда я пришел к нему и сказал, что есть возможность не пойти, что у меня театр и уже есть два эпизода в кино, он то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «Сынуля, прокляну». И я пошел. Когда уходил, у меня жена была на седьмом месяце, она, как в плохих фильмах, бежала за автобусом, в котором меня увозили, придерживая живот.

Потом родился Сеня, и я был уверен, что меня отпустят на 10 дней повидать ребенка. Не отпустили. Хотя я уже на тот момент получил много благодарностей, меня хвалили за отличный командирский голос. Четыре года учил сценречь, чтобы хвалили за голос... В общем, меня отпустили, когда сыну было уже больше полугода.

— В Театр Советской армии вам помогли устроиться?

— Да, моя бабушка. Я приехал посмотреть ребенка. Побывал на Мишином спектакле, который он выпустил без меня, имевшем бешеный успех. Он мне сказал, что Галина Борисовна ждет меня. И у жены были очень тяжелые роды, меня прямо трясло, когда уезжал на место службы. Я сказал бабушке Нине Максимовне, это мама отца моего, что надо что-то делать. Она пошла в Театр Советской армии, к Зельдину. Тот собрал народных артистов — Касаткину, Сазонову, Чурсину, Пастухова. Они сходили в Главное политическое управление армии, которому подчинялся Театр Советской армии. Поговорили.

В общем, последние полгода я служил в команде актеров-военнослужащих. Тогда там были Саша Лазарев, Артем Каминский, это мой однокурсник. Через эту команду кто только не прошел. Кроме того, что мы там чистили, убирали, ставили декорации, у нас была возможность выходить на сцену. Помню, Людмила Ивановна Касаткина мне сказала, мол, они хотят, чтобы я остался и вошел в труппу театра. Я ответил, что у меня договор с «Современником» уже подписан. Ну так — значит так.

И я с огромным теплом, благодарностью вспоминаю эти полгода, у меня друзья до сих пор из этой команды, мы встречаемся и общаемся. Есть даже такой чат, называется «Командир».

— Я много занималась «Современником», Олегом Николаевичем Ефремовым. «Современник-2» — мне представлялось, что собрались некие ребята-бунтари, которые не хотят работать во МХАТе у Олега Николаевича. Что люди хотели создать что-то свое, не такое, как было.

— Да, но тут пороху не хватило. У нас было несколько очень успешных спектаклей, на которые хорошо шла публика... Если бы там был кто-то постарше нас, поопытнее, как, допустим, Олег Николаевич по отношению к Табакову, к Волчек... И когда возникал «Современник», рядом были все-таки и Эфрос, и Розов... Потому что театр — это не детское дело. А мы были слишком молодые, слишком самонадеянные, не хватило взвешенности, опыта. И мы сами себя загнали. Сделали пару недопеченных спектаклей и вышли с ними, а их публика не приняла. Так же, как она нас сначала встречала с огромной радостью, так потом и осудила! Стали уходить от Ефремова ребята, его однокурсники, составлявшие ядро. А потом и я ушел. Волчек при всей своей мягкости, невероятной любви к Мише поняла, что первый запал закончился, а никакого накопления, никакой перспективы нет. И она просто это закрыла. Для Миши это был удар страшный.

— А когда вы ушли, Михаил не обиделся на вас?

— Обиделся... Мы договорились, и я играл до тех пор, пока они не ввели вместо меня актеров. Довольно долго, почти сезон, играл на два театра. Создал свою группу, которая называлась «Московский маленький театр». И Миша добился, чтобы от «Современника» нам давали декорации в аренду. Потом начались перемены в стране, и мы за аншлаговый спектакль получали меньше, чем должны были отдать за аренду, нам нечем было платить.

И когда мы закрылись, у меня был очень сложный период в жизни. А Миша уже перешел во МХАТ, достаточно успешно там работал, ему Олег Николаевич дал постановку на большой сцене. И Миша мне позвонил... Он знал, что у меня все плохо, и так это представил, будто это ему нужна помощь. И я пришел во МХАТ как приглашенный актер. Опять же, Миша говорил: «Давай в труппу». То есть он хотел помочь, он все эти обиды забыл. И в нашей жизни такое было несколько раз, что мы друг другу помогали.

Я говорю, что это уже не совсем дружба, мы становимся родственниками. Мы с ним давно не выпивали, ему нельзя сейчас, он же на УДО, но раньше, когда выпивали, у нас был тост за кумовство и семейственность. За семейственность — понятно, что значит. А кумовство — он крестил мою дочь, а я крестил его дочь, то есть мы кумовья.

— Многие теперь говорят, что вы практически единственный, кто буквально бился за Ефремова...

— Не единственный. Далеко не я один, многие люди ему помогали и что могли — делали. И дело даже не в том, что, когда приходит беда, люди проверяются. Тут надо понимать, чтобы твои усилия были во благо. Поэтому многие молчали. Понимали, что полемика, какие-то выступления больше подливали керосина в костер, чем помогали. Но на самом деле очень многие ребята, я не буду их называть, и наши общие друзья, и постарше люди, и помоложе, участвовали в этой ситуации, и правильно делали. А как по-другому? Как бы там ни было, это наш близкий человек, коллега. Я рад тому, что Миша за эти годы не потерял как актер. То есть он потерял время, практику, многого не сыграл из того, что мог бы. Но у него остался талант. Недавно я вместе с ним снимался. Там продюсер — общий наш знакомый... Я просто вижу, что Михаил все так же может многое... Наверное, такие вещи не теряются.

— Говорят, что нет отбоя от предложений и весь 2027 год расписан.

— Так и есть, но он выбирает, иногда, даже когда предложен хороший гонорар, не идет. По разным причинам. И правильно делает. Часто, когда ты востребован, у многих актеров отлетает крыша. Им кажется, что они на своем таланте вытащат что угодно, любой плохой сценарий. В основном это молодых касается. Я встретил тут недавно одного, звезда, хороший парень. Он говорит: «У меня пять проектов, а еще я в театр вернулся». Представляете?..

— А это нормально для молодого актера. У них по 10—12 наименований в год.

— Миша все-таки человек опытный, он понимает, что от каких-то вещей надо отказываться. Что никакие деньги, никакой сиюминутный результат не заменит репутацию. А репутация для актера, тем более возрастного, — это все. Побегаешь, как медведь на веревочке, год-два, а потом просто тебя не будет. Одно дело, когда тебе 30 лет, а ему, извините, 63. Миша это понимает и относится к ситуации серьезно. После своего возвращения он год не снимался. А сейчас отбирает сценарии. Его уговаривают, часто мне звонят и просят, будто я его агент: «Поговорите с Мишей, чтоб он снялся». Я всегда отвечаю: «У него есть настоящий агент, нормальный, ему и звоните».

— Вашей дружбе, наверное, уже лет 40.

— Больше даже.

— Вот как вы думаете, что главное в дружбе? Вот сейчас, когда уже прошло время, вы прожили очень много разных ситуаций...

— Возникает что-то настоящее. Настоящее в жизни редко встречается, это надо различать. Я очень долго из-за того, что не видел первого ребенка, когда он родился, не мог понять, что это мой сын. Да, я к нему вставал, помогал жене, бегал на молочную кухню за творожком, но не чувствовал... И была такая история: я пошел с ним гулять, и вдруг сильный дождь, мы довольно далеко от дома, спрятаться некуда. И я к нему бегу, забираю, и раз его — под куртку. И вдруг понимаю, что это мой сын.

Если пришло настоящее, его нельзя терять... И вот я думаю, что Миша — это как раз тот случай. Когда у меня наступали тяжелые моменты, он вставал на мою сторону, протягивал руку. Он так делал просто потому, что это и есть настоящее.

— А какие теплые моменты, когда «настоящее», вспоминаются в связи с отцом?

— Вспоминается много хорошего. Как он рассказывает анекдоты, как дарит подарки. Я часто вспоминал, как он пришел к моему старшему брату Аркаше на день рождения, ему было 16 лет, мне 14. Мы решили, что нам нужен магнитофон, и попросили всех: «Дарите деньги, мы будем копить». И все послушались, кто три рубля дал, кто пять. И мы ждали, когда отец появится. Они с Ваней Бортником пришли, и он снимает с головы шапку и Аркадию на голову ее надевает. Говорит: «Я тебя поздравляю, сынок, 16 лет...» И Аркадий снимает эту шапку, и типа капец, мы рассчитывали на деньги... И отец достает немыслимую по тем временам сумму и говорит: «Сейчас состоится пожертвование». И кладет в шапку. И мы стоим, обалдевшие, компьютер работает в голове, понимаем, что все, нам хватает, мы сейчас все купим. И это так смешно, легко...

Я не то что хотел быть на него похожим, это невозможно. Просто все, что получил от него при жизни, не было ничем омрачено. Мне мама рассказала, что, когда Аркадию исполнилось 16 лет, он с ней поговорил и спросил: «Сколько нужно?» До 16 лет он платил алименты. А потом спросил: сколько нужно, мало ли, сколько ему исполнилось лет, это же мой сын. Сейчас я живу в квартире отца. А очень долго не мог, меня прямо выбрасывало оттуда. Долгое время после смерти бабушки квартира стояла пустая.

На меня действительно подействовало его мироощущение. Какая-то такая волна, которая от него шла, она была, безусловно, и светлая, и очень энергичная. Ну любовь к театру, конечно, от него.

Я обожал Таганский театр, меня туда, что называется, еще на руках вносили. И когда видел Высоцкого на сцене — это был для меня какой-то другой человек. Не папа, у которого можно попросить денег или привезти джинсы. Поэтому да, он на меня оказал очень большое влияние. Другое дело, что из-за своего графика он просто не мог иногда посвятить мне время. Это было не то прямое родительское внимание, когда за двойки в угол ставят или нос вытирают. Но когда что-то нужно... У меня была ситуация, когда я вдруг заболел и никто не мог определить, что со мной. Я продолжал тренироваться, но меня мучили головные боли. Он узнал, начал возить меня, добился обследования у очень серьезных специалистов, и оказалось, что это фронтит. А тогда не было таких приборов, как сейчас. И конечно, он меня буквально спас, воспользовавшись своими возможностями.

Когда отца не стало и Марина Влади узнала, что я буду поступать на актерский, она мне сказала: «Меняй фамилию, потому что она тебя раздавит». Но я тогда этого не сделал, думаю, правильно.

— Нет, ну как отказаться от фамилии?..

— По-разному бывает. Довольно смешно: когда я выхожу из дома, сидят бабушки на лавочке, знаете, и вслед мне говорят: «Сынок Володин пошел». А мне 62 года. Я сам уже дедушка.

— А по поводу фильмов, сериалов о Высоцком к вам продолжают приходить с идеями?

— Постоянно что-то есть. Вот вышла сказка «Алиса в Стране чудес» — с противоречивыми оценками, но со стихами отца. Хорошо, плохо, но тем не менее под два миллиарда собрали. А сейчас в работе большой проект — мюзикл по отцовским песням, не про Высоцкого, но по его песням. Насколько я помню, там, по-моему, 12 или 14 наименований.

У меня нет ощущения, что творчество Высоцкого, наследие — это мое. Я имею право запретить, если это уже совсем за гранью. Но это всем принадлежит. Думаю, что про отца и по его песням, конечно, будут много работать еще и в будущем, и сейчас.

— Никита Владимирович, вас приглашают в проекты и как сценариста, и как режиссера... Достаточно сказать, что вы вытянули такой большой проект, как «Союз спасения. Время гнева». И написали сценарий...

— В теме декабристов докопаться до чего-то настоящего очень сложно. Они же были конспираторы, старались, чтобы никто про них ничего не знал. Основной источник для всех историков — это дело, которое вела правительственная следственная комиссия. Там кто-то кололся и был достаточно честен, но просто многого не знал. Кто-то запутывал следствие, как Волконский. Кто-то продолжал серьезную конспиративную работу, как, допустим, Пестель. Кто-то, как Муравьев-Апостол, все брал на себя. Это очень противоречивый документ. А еще существовала некая папка такого чиновника Боровкова, в которой были собраны все показания декабристов, а допрошено было, по-моему, больше 600 человек по этому делу. И это показания, которые касались высоких чиновников, самых разных. И когда царь Николай I посмотрел эту папку, он велел ее уничтожить. То есть это еще и неполный документ...

В разное время к декабристам относились по-разному. Лев Толстой, который был и по Волконским, и по Трубецким родственник лидеров декабристского движения, сказал, что это были лучшие из людей на земле... А Ключевский, историк, с некоторых пор очень модный, сказал, что это историческая случайность, обросшая литературой. А потом в какой-то момент, как нам показалось, началась свобода и открылись многие архивы. Думали, сейчас-то и польется правда. Вместо этого полились различные сиюминутные споры...

— Как вы в таких условиях вели работу над фильмом?

— Слава богу, у нас был замечательный человек, историк Оксана Киянская. Она много лет занималась декабристами и направляла меня, когда я писал сценарий, чтобы работать именно с документами, с тем, что на самом деле было написано ими, сделано ими и их современниками. И Оксана мне помогла ни на чью сторону не встать. И в этом очень раскаленном, бурлящем материале, с которым мы столкнулись, нашлось несколько таких маяков, людей, сумевших нас отвести от идеологии, от полемики. Но что, безусловно, объединяет всех, кто занимается или занимался темой декабристов, — признание факта, что это совершенно невероятные люди и с той, и с другой стороны. И это объединяет всех. Это люди внутренне необыкновенно красивые, с удивительным пониманием и ощущением своей страны, своей культуры. 

Мое убеждение после того, как я несколько лет с этим пожил (не претендую на историческое открытие): самое главное, что они сделали, — они не сделали великой беды. Они стояли в 300 метрах от Зимнего дворца, где под очень небольшой охраной находилась вся императорская семья. Если бы они зашли, могли сделать что угодно, и никто бы им не помешал. И вот тогда была бы великая кровь. Тогда бы страшная гражданская война на 90 лет раньше, чем она случилась, произошла. Эта империя разлетелась бы на куски.

Они не сделали злодеяния. Все говорят, что декабристы стояли и ждали, что они были нерешительные, что они испугались... А я думаю, дело в том, что они не могли сделать настоящего зла. Я всегда рассказываю, что Ахматова сидела при разговоре, когда люди спорили о дуэли Пушкина. И все говорили, что тот плохой, этот плохой, вот тот мог помешать этой дуэли, а не помешал. Она сидела, молчала, а потом и говорит: «Можете вы вообразить, что Пушкин убил Дантеса? Остался бы он для вас тем же Пушкиным?» Такое могло быть? Не могло. «Гений и злодейство — две вещи несовместные». Мне кажется, картина про это. Про то, что их остановило. Про красоту и талантливость. А временами и гениальность этих людей, которые не сделали того, что могли бы, и того, что вроде бы напрашивалось, и того, чего очень многие ждали.

— Кстати, у вас там была актерская работа?

— Была, но потому, что исторический консультант поздно пришел. У нас не приехал артист, который должен был играть Дибича. Говорю: «Ну что делать, сыграю я». И когда консультант пришла, чуть в обморок не упала. Она говорит: «Никита, я хорошо к вам отношусь, но вы бы спросили...» Оказалось, что Дибич был ростом меньше, чем метр шестьдесят. Над этим шутили, его называли злобным карликом. А тут я откуда ни возьмись. На это, кроме консультанта, никто не обратил внимания.

— А можно маленький вопрос по поводу ваших фильмов? Сейчас огромные возможности у пластических гримеров, у операторов дополненной реальности. Тогда в чем искусство актера, сыгравшего у вас Сталина, или актера, сыгравшего Высоцкого, которого озвучили вы? Тогда в чем смысл выбирать того или иного актера?

— Во-первых, все равно существуют люди, которые делают кино. Все равно существует актерская энергетика, детали, которые может найти и сыграть только актер. Что такое актер? Образ Высоцкого, образ Сталина, образ придуманного героя, которого не существует на самом деле... Есть актеры, которых дополненная реальность закрывает. И потом выясняется, что коня в анимационном фильме про вот этих трех богатырей озвучивал то ли Маковецкий, то ли еще кто-то из очень приличных актеров в анимации. И ты понимаешь, что полфильма человек сделал.

— А еще завтра к вам придут и попросят: «Позвольте нам, пожалуйста, снять голограмму с вашим отцом, чтоб он в нашем фильме сыграл». Что вы им скажете?

— Посмотрим. В зависимости от того, что это будет за проект. Был проект «Высоцкий. Высота», где на огромном экране тоже был фактически созданный образ Высоцкого. И я согласился. Ну почему нет? Все зависит от того, как это сделать и зачем. Если людям это нужно, значит, пусть будет.

Анжелика Пахомова