Вот что приходит в голову первым:

Пушкин начал писать роман о своем прадеде Ибрагиме Ганнибале в 1827 году, когда у него еще не выветрилась эйфория от общения с новым императором Николаем I. Он искреннее советовал ему: "Во всем будь пращуру подобен", то есть своему прапрадеду Петру - и легко примерял на себя роль своего экзотического прадеда Ибрагима. Он написал первые шесть глав (вплоть до сватовства Ибрагима к боярышне Наталье Ржевской), но бросил идею как по политическим причинам (реальный Николай оказался далек от Петра), так и по чисто эстетическим мотивам: классический исторический роман, сформированный Вальтером Скоттом, был уже хорошо освоен Загоскиным, Булгариным, Лажечниковым; авангардисту Пушкину он стал неинтересен.

Вместо этого Пушкин сделал то, чего не мог сделать ни Загоскин, ни Булгарин: написал поэму "Полтава". Впрочем, не последовал собственному же совету, даденному Рылееву: ввести арапа Ганнибала на поле Полтавской битвы. Но роман о "первом афророссиянине" так и остался брошенным, едва в нем появилась какая-то любовная коллизия: любовное соперничество приближенного Петра, экзотического Ибрагима, и стрелецкого сына, Наташиного друга детства Валериана.

Что касается наброска, известного нам как "Повесть из римской жизни" - в последние годы жизни Пушкин много размышлял об античном пире-симпозионе как месте пересечения искусства, науки и плотских наслаждений. И затеял роман, успев написать только несколько страниц чеканной сверхсжатой прозой, столь памятной нам по "Пиковой даме" и "Капитанской дочке". Начинается он так:

"Цезарь путешествовал, мы с Титом Петронием следовали за ним издали. По захождении солнца рабы ставили шатер, расставляли постели, мы ложились пировать и весело беседовали; на заре снова пускались в дорогу и сладко засыпали каждый в лектике своей, утомленные жаром и ночными наслаждениями".

По замыслу Пушкина, Петроний Арбитр должен был получить из далекой Иудеи известие о новом пророке по имени Иисус. Таким образом, Пушкин мог создать нечто вроде "Мастера и Маргариты" за сто лет до Булгакова, но не успел уделить должного внимания столь грандиозному замыслу. Это одно из самых горьких зияний русской литературы… и самый сладкий соблазн для нейросетей.

Как известно, гениальная эпопея "Война и мир" выросла из совершенно другого замысла - романа о старом декабристе, получившим по амнистии Александра II через тридцать лет разрешение вернуться из Сибири в европейскую часть России. Написав несколько глав о старике и его жене (которых мы сейчас опознаем как постаревших Пьера и Наташу), Толстой понял, что не сможет правдиво описать героев без их участия в событиях Сенатской площади 14 декабря 1825 года, а это невозможно без того, чтобы показать предпосылки - Наполеоновские войны. Так роман о старом декабристе трансформировался в роман о юном идеалисте.

Но Лев Толстой не был бы Львом Толстым, если бы для того чтобы понять это, ему не понадобилось написать несколько великолепных глав, сделавших бы честь любому современному писателю. Взяв их за основу, а также сообразуясь с прекрасно нам известными характерами героев "Войны и мира", вполне можно "вырастить" полноценный роман о старом декабристе. Конечно, это не будет роман Льва Толстого. Но если учесть, что в русской литературе уже трое Толстых и одна Толстая, почему бы не появиться Нейро-Толстому?

Этот роман якобы был полностью написан, но оставлен автором в электричке по пьяному делу в 1972 году. Существовал ли этот роман на самом деле и, если существовал, то насколько он был завершен - сказать трудно. Возможно, это мистификация Венички, не отделявшего мифотворчество от жизни. Хотя текст, подаваемый как "начало романа", был опубликован, с соответствующим предуведомлением Славой Леном (тоже текстологом весьма вольным) еще в 1994 году. В сопутствующем публикации интервью Ерофеев признавался (возможно, просто продолжая мистификацию), что самого Шостаковича там немного - что мы, зная ерофеевский опус "Розанов глазами эксцентрика", вполне можем представить. Однако фигура Шостаковича - безусловного гения, впитавшего трагизм своего времени и изуродованного им - была привлекательна для Ерофеева. Тут полный простор для творчества нейросетей: стилистика автора четко выражена, а свобода действий полная и неограниченная.

Эти примеры показывают, сколь широки возможности восстановления - или замещения - утраченных произведений с помощью современных технологий. Правда, вопросы этики и копирайта остаются открытыми. Но это уже другая тема.

Полная версия на портале ГодЛитературы.РФ.