Представьте: вы приходите в МФЦ выяснить, почему на карту не зачислили мартовскую пенсию, а в окошке узнаете, что уже 40 дней как скончались. Из этой преамбулы вырастают два классических русских вопроса — кто виноват и что делать? Отвечать на них будет режиссер Саша Золотовицкий, который вместе с братом Алексеем создал новый «Очередной театр». Спектакль «Просрочка» стал первым в его репертуаре. В главной роли — актриса Вера Харыбина, вдова Игоря Золотовицкого и мама основателей театра. «Известия» оценили жанровый эксперимент.

Вера Харыбина читала своему сыну Саше Гоголя, Хармса и Кафку. Мальчик был маленький, многого не понимал, но впитывал. Потом вырос, стал режиссером, огляделся по сторонам и вместе с драматургом Нашей Гетва (литературный псевдоним Наталии Герасимовой, заявившей о себе на фестивале современной драматургии «Любимовка» в 2024 году) поставил мистическую сатиру о великой и ужасной бюрократии.

У нее в спектакле есть особое имя — Система. Его произносят нараспев, с придыханием и глубоким пиететом все верные подданные — работники отделов ЗАГС, районных МФЦ, патологоанатомы, судьи и полицейские. Система не дает сбоев. Система всегда права. Система задает новый стандарт высокоэффективной жизни, где каждый индивидуум должен приносить пользу обществу. Утопия чистой воды. Но какое место Система отводит маленькому человеку? Вопрос риторический.

На почти пустой сцене пространства «Внутри» — три стула. На них в очереди на прием с талонами в руках сидят двое молодых людей и одна пожилая женщина. Последняя, баба Рая, пришла в МФЦ прояснить недоразумение: ей задерживают пенсию. Путем нехитрых кликов в такт чавканью жвачки девушка в окошке торжественно сообщает: «Не знаю, кого вы тут обдурить хотите, но Раиса Федоровна умерла уж 40 дней как».

С этого момента баба Рая начинает свое путешествие по бюрократическим кругам ада, атмосфера которого гораздо ближе к «Процессу» Кафки, чем к Данте.

Главную роль Саша Золотовицкий доверил маме, актрисе и педагогу Вере Харыбиной. Нелепая розовая шляпка на седой голове, большие очки на пол-лица, прижатая к груди пластиковая папка с документами и сгорбившееся под прожитыми годами небольшое тельце, из которого исходит мягкий, извиняющийся голосок, — вот и весь портрет современного Акакия Акакиевича. Контрастом служат остальные персонажи, словно герои фильмов сестер Вачовски: черные очки, монохромные одежды, прямая спина и наглая улыбка на бесстрастном лице.

Владислава Сухорукова, Элизабет Дамскер и Давид Сократян играют несколько ролей сразу. А впрочем, одну — Систему. Для пущей наглядности они нарочито выворачивают свое актерское естество, так что не всегда понимаешь: это намеренный гротеск или просто игра мимо нот.

Баба Рая ходит по кабинетам, предъявляет справки, доказывает, что она живая, пытается апеллировать к здравому смыслу. Но здравый смысл в мире Системы — документ, которого не существует. Здесь нельзя просто сказать: «Посмотрите на меня, я же перед вами». Нужна бумага, подтверждающая очевидное. И если бумага говорит, что вас нет, то, возможно, вас действительно нет.

Так бытовая история о задержанной пенсии превращается в путешествие между жизнью и смертью. И Золотовицкий не случайно собирает спектакль из тех художественных миров, на которых вырос сам. От Гоголя здесь маленький человек, которого перемалывает безликая машина, от Кафки — лабиринт инстанций, где каждый следующий шаг только дальше уводит от ответа, а от Хармса — сама невозможность понять, где заканчивается смешное и начинается страшное.

При этом режиссер не пытается сделать из бабы Раи героиню социального протеста. Она не бунтарка и не Дон Кихот. Ей вообще не нужно менять мир. Она хочет получить пенсию, полить рассаду, дожить свой век и спокойно уйти в иной мир — к мужу и сыну. Но по-человечески.

— Погодите, я выращиваю рассаду. Самую лучшую... Все на рынке так говорят. Вот моя польза. Я живая, живая, — бормочет баба Рая.

В начале мы вместе с ней возмущаемся ошибкой в документах. Потом привыкаем к ее путешествию по бюрократической спирали. Слушаем очередные инструкции, наблюдаем за представителями Системы, смеемся над нелепостью происходящего. А затем внезапно обнаруживаем, что, возможно, никакой ошибки и не было.

Система первой заметила то, чего не заметили люди. Или, если смотреть на это с человеческой стороны, просто посчитала старуху бесполезной. Срок годности закончился, человек перешел в другую графу, а вместе с ним закончились и обязательства перед ним. Самое горькое здесь даже не то, что баба Рая умерла. Смерть в спектакле вообще оказывается куда менее страшной, чем равнодушие живых.

Система ошибок не допускает. Но пересмотреть коэффициент полезности всё же может. Достаточно подать соответствующее заявление и дожидаться ответа по месту прописки, которая, ввиду последних событий, располагается аккурат на кладбищенском участке.

Чудно, что именно там героиня встречает по-человечески теплое внимание от гробовщика. Он выпивает за упокой старухи вместе с ней. Не отпели — так хоть поминки будут. В мире, где всё человеческое давно переведено на язык справок, талонов, коэффициентов и электронных баз, этот нехитрый жест вдруг оказывается самым важным.

Спектакль начинается как абсурдная история о женщине, которую Система по ошибке записала в умершие, а заканчивается вопросом о тех, кто при жизни уже перестал замечать друг друга. Раиса Федоровна действительно умерла — но страшнее другое: еще до смерти она оказалась никому не нужна.

Для одних «Просрочка» станет не более чем очередным спектаклем, коих в Москве масса. Но другие попробуют посмотреть дальше своего носа и увидят сломленного мотылька, тщетно бьющегося о стены Системы.