Фото: из личного архива

О том, как академический опыт историка-балканиста повлиял на понимание украинского конфликта, о недавно представленном в библиотеке имени Горького бестселлере «Донецкое море», о боли разделенного русского народа и о том, почему повествование ведется от лица подростка, в интервью ЛуганскИнформЦентру рассказывает писатель Валерия Троицкая.

О ПРОФЕССИОНАЛЬНОМ ОПЫТЕ

— Вы по образованию историк, специализировались на сербо–хорватском конфликте. Этот академический опыт повлиял на то, как Вы смотрели на события на Украине с 2014 года?

— Конечно. Я училась на кафедре славянских и балканских стран. И мы изучали в том числе историю Украины. Правда, нашим преподавателем была член украинского националистического движения РУХ (признанное экстремистским и запрещенное в России добровольческое Движение организации украинских националистов — прим. ЛИЦ). Позже я знакомым с Донбасса рассказывала об этом — и они не верили, что в Петербурге вот так может быть. Когда началась СВО, эта дама сбежала, кажется, во Францию. А я следила за происходящим в соседней стране, начиная с «оранжевой революции», с огромной тревогой. Так что суть украинского конфликта была мне понятна, как и очевидна та идеологическая и ментальная интервенция Запада, которая самым наглым образом охватывала важнейшую гуманитарную сферу — как на Украине, так и в России.

Кроме того, как вы правильно заметили, я специализировалась на сербо–хорватском конфликте. И у меня всегда перед глазами была эта аналогия: распад Югославии — независимая Хорватия — Сербская Краина и распад СССР — независимая Украина — ДНР и ЛНР.

— То есть связь прямая?

— Да, Республика Сербская Краина — это непризнанное государство сербов, живших в Хорватии. В 40-е годы они стали жертвами настоящего геноцида со стороны хорватских националистов — усташей. И когда — при внешней помощи — Югославия начала распадаться, а Хорватия объявила о своей независимости, местные сербы поняли, что это для них будет значить, и с боями отстояли свою землю, язык, веру. Но просуществовала Сербская Краина лишь несколько лет. В августе 1995 года прекрасно подготовленная западными структурами хорватская армия при помощи американской ЧВК и авиации НАТО уничтожила республику — за считанные дни. Это была одна из крупнейших этнических чисток XX века. Но международным правозащитным организациям этот вопрос был совершенно безразличен.

Я постоянно жила с этим тревожным ощущением: если Россия не вмешается, то Донбасс повторит судьбу Сербской Краины.

— Вы работали театральным журналистом. Когда началась СВО, часть вашего окружения покинула страну. Как вы остались в профессии и не потеряли себя в тот момент?

— В профессиональном плане я очень усложнила себе жизнь. Ведь я работала в сфере полностью либеральной, прозападной. Все эти годы я искренне сопереживала Донбассу, пыталась помочь, как могла. Но это была лишь моя частная жизнь, о которой мало кто знал. И вот 24 февраля 2022 года наступил час выбора, когда нужно было либо открыто заявить, что ты думаешь, либо — что намного хуже с моральной точки зрения — промолчать. И я поняла, что промолчать не смогу.

О ГЕРОЯХ И ГЛАВНОЙ ГЕРОИНЕ

— Главная героиня книги — Катя Ковалева, практически ваша ровесница. Почему вы выбрали рассказ от лица подростка? Ведь, кажется, эта война — не для детских глаз.

— Война, конечно, не для детских глаз, но дети и подростки живут на войне, взрослеют на войне. В Донбассе выросло уже целое поколение таких детей. И я понимала, что огромная часть молодых людей в большой России все еще существует вне контекста происходящих в Донбассе событий. Попытки разговора с ними о конфликте на Украине, о Донбасской войне, о спецоперации — зачастую очень поверхностные, формальные. И они мало что дают, когда у этого конкретного молодого человека нет нашего эмоционального опыта проживания конфликта: он не видел своими глазами горящих людей в Одессе или удар по Донецку 26 мая, он не понимает, что значит для Луганска эта страшная дата — второе июня. Их очень легко увести от сути — к каким–то общим, лживо–гуманистическим рассуждениям.

И я подумала, что лучший способ разговора с ними — это не скучная лекция об истории украинского конфликта, а возможность поставить себя на место человека, детство которого было убито войной.

— Катя стоит перед выбором: остаться с отцом–ополченцем или уехать с матерью и братом. Как вам кажется, почему для нее этот выбор был неизбежен и что он говорит о ней как о человеке?

— Один из читателей «Донецкого моря» написал в отзыве удивительную вещь: «Катя вся состоит из любви, из этого базового для русского человека чувства». Мне кажется, это очень точная характеристика. Весной 2014 года она принимает решение остаться с отцом–ополченцем не потому, что у нее есть какое–то глубокое сознание происходящих событий. Нет, просто она его любит и ему верит. А все остальное приходит к ней потом. Катя — очень русский человек.

О БОЛИ И ПАМЯТИ

— Вы как-то сказали: «Я просто нашла слова для той боли, которую мы все переживаем с 2014 года». Что это была за боль, если говорить не о политике, а об ощущениях?

— Это боль разделенного русского народа, который в 1991 году обманули, а потом поодиночке начали уничтожать. Но который не собирается сдаваться.

— Сейчас, когда книга уже вышла и получила отклик, вам не кажется, что эта боль стала чуть легче, когда вы переложили ее на бумагу?

— Сложно сказать. Боевые действия еще идут. Люди в Донбассе гибнут. Теперь еще и гибнут в глубоких тыловых районах страны. Но мне стало чуть легче от ощущения, что я смогла сделать что–то действительно важное: дать голос людям, которых принципиально не хотела слышать наша насквозь либеральная культура, зафиксировать словом правду русского человека. И это останется после меня.

— В книге есть сцена, где женщины в подвале плетут маскировочные сети и одна из них говорит: «Мы сидим здесь, в подвале, как первые христиане в катакомбах». Это очень сильный образ. Он родился из реальных историй, которые вам рассказывали ваши собеседники из Донбасса?

— Да, а также из моих наблюдений в первые месяцы спецоперации, когда волонтеры в Петербурге, в основном родные военнослужащих, собирались в полуподвальных помещениях, готовили грузы к отправке, плели сети. И я тогда подумала: вот эта волна, которую в одиночку сдерживал Донбасс, дошла и до нас.

О РЕАКЦИИ ЧИТАТЕЛЕЙ И ЗНАЧЕНИИ КНИГИ

— По состоянию на 2025 год книга выдержала пять переизданий. Сколько на сегодня? Чувствуете ли вы себя автором бестселлера?

— Насколько я понимаю, сейчас готовят к выходу шестой тираж. Я об этом не думаю: бестселлер — не бестселлер. Просто радуюсь каждому отзыву, каждому письму, которое мне приходит.

— Говорят, что книгу читают не только подростки, но и бойцы СВО. Как вы думаете, что находит в ней тот, кто сам прошел через окопы и госпитали?

— Знаете, по моим личным ощущениям, у книги вообще читателей–мужчин несколько больше, чем женщин. Не знаю, почему. И, объективно, подростков пока не так много. До них книга очень сложно доходит — кроме библиотек и учителей почти нет других каналов, через которые бы подросток узнал о ней. Чаще всего бывает так: родители прочитали, а потом уже посоветовали своему ребенку.

Но когда «Донецкое море» читают бойцы СВО, когда потом пишут мне о своих впечатлениях, — для меня это очень ценно. Думаю, книга дает им какую–то силу. Война — дело грязное, тяжелое, и столько всего происходит, что может сбить с толку, погрузить в отчаяние. А «Донецкое море» — это такое простое напоминание о том, за что они воюют.

— Вашу книгу сравнивают с «Молодой гвардией» Фадеева. Не кажется ли вам, что это сравнение обязывает? Или, наоборот, оно вам понятно, потому что вы сами чувствуете эту связь поколений?

— Я чувствую эту связь поколений, конечно. И мне очень приятно, когда критики и читатели сравнивают «Донецкое море» с произведениями Аркадия Гайдара, с «Двумя капитанами» Каверина, с книгами Фадеева или Осеевой, вот с этой великой советской прозой. Но я сама еще не знаю, как к этому относиться. Я пришла в литературу со своей первой книгой.

О ТВОРЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ

— Вы не собирались быть писателем. Что изменилось в вашей жизни с выходом книги и как вообще выглядел ваш первый день, когда вы поняли, что «Донецкое море» — это не просто текст, а нечто большее?

— Не думаю, что в моей жизни был такой конкретный день. Но есть вещи, которые поразили, врезались в память. Когда женщина из Донецка написала, что книга стала ей самой дорогой из всех, что она прочла за годы донбасской войны. Или когда девушка лет 17-ти после одного мероприятия подошла ко мне и сказала, что интуитивно чувствовала, где правда, но окружение постоянно пыталось ее «раскачать», и именно «Донецкое море» поставило для нее точку в восприятии конфликта.

— Появились ли у вас идеи для новой книги? Если да, то о чем она будет — о том же Донбассе или о чем–то другом, что теперь отозвалось в вас после этой работы?

— В конце августа у меня вышла вторая книга — «Топь. Петербургский роман». Действие, как понятно из названия, разворачивается в культурной столице. «Топь» посвящена поискам причин той странной «нелюбви» к своей стране и своему народу, которая и заставила большую массу людей 24 февраля бежать из России с проклятиями. Роман уже можно прочитать — и бумажную книгу, заказав на сайтах книжных магазинов или на маркетплейсах, и в электронном виде.

• СВО
• книга
• конфликт
• литература
• молодежь