С музыкой и созданием хитов у Виктора Дробыша связана вся жизнь. За его плечами — сотни шлягеров, от «Одиночества» до «Я тебе не верю», ставших культовыми для нашей эстрады. Оглядываясь назад с высоты 60 лет, продюсер и композитор честно разбирает изнанку шоу-бизнеса и объясняет, почему готов идти наперекор коллегам. 18 октября на сцене Live Арены Виктор Дробыш соберет друзей. Перед юбилейным концертом он встретился с «Известиями» и рассказал, зачем индустрия променяла песни на «крючки» в соцсетях, за что не любит «Евровидение», из-за чего спорил с Александром Мазаевым, в какие минуты Канье Уэста недостаточно и почему Роналду его самый любимый футболист.

— Ваш юбилейный концерт называется «Восемнадцать друзей Дробыша». Почему именно 18?

— Такая магия чисел: 18 октября, 18 часов, 18 друзей. Красиво. Действительно, изначально должно было быть 18 артистов. Тех людей, с которыми я сталкивался по жизни, работал, и несколько новых артистов, с которыми я пересекся, без которых не вижу свой концерт. Но в процессе список расширился. И теперь их значительно больше. Пока не сильно понимаю, как будет выглядеть дуэт Wildways и Mary Gu. Пока не знаю, как впишется в мой концерт TRITIA, но мне кажется, это будет очень круто!

Я уже раскрыл маленькую тайну о неожиданном дуэте. Будут и другие. И, конечно, новые песни. Есть счастье: меня как-то в свое время прозвали «королем дуэтов», так вот мне и везло периодически именно с дуэтами. Поэтому грех не побаловаться этим.

— Кого из молодых артистов на современной сцене вы считаете главным открытием последних лет?

— Ваня Дмитриенко, МАРФА.

— А что вы можете сказать о манере исполнять песню, проглатывая слова?

— Это новая фишка такая сейчас: все играют с русским языком. Вы знаете, раньше, в 1980-е годы, когда записывали песню, будь то «Трава у дома» группы «Земляне» или песни Юрия Антонова, к примеру, всё это еще проходило своеобразный худсовет не только на правильность русского языка, но и на произношение. Должно было быть понятным каждое слово. На радио, перед тем как рассматривать песню в ротацию, звукорежиссеры проверяли ее на фонетику, ударения, всё ли правильно спето. Почему-то этому уделяли очень много внимания. Иногда это даже раздражало. По факту, когда сейчас слушаешь Юрия Антонова, «Землян», «Динамик» с Владимиром Кузьминым, Александра Барыкина и «Веселых ребят», понимаешь каждое слово, о чем песня.

Сейчас бывает: ты слушаешь песню и вдруг посередине думаешь: «Блин, она же не на английском. Она же на русском всё-таки!». Хорошо это или плохо — пусть судят те, кто хочет видеть себя судьей. Я могу констатировать только факт, что бывает песня, в которой ничего не понятно, но она мне нравится.

— А если песня не проходила отбор по фонетике?

— Переписывали! Раньше песни можно было записать всего в нескольких местах. В Питере самая главная студия находилась на Ленинградском радио. Мы приходили туда, а там — несколько очень крутых мастеров. Это были такие мэтры, к которым артист, независимо от своей популярности, обязан был относиться с огромным уважением.

И когда этот специалист — пусть даже непопулярный и немодный — говорил: «Ребят, тут надо перепеть, здесь слова неразборчивы», мы подчинялись. Обычно всё решалось прямо в момент записи. Иногда мы возражали: «Слушай, ну вроде отлично же исполнено! И переделывать не хочется, потому что вышло здорово». Но тогда ведь не было цифрового рендера, как сейчас, — всё фиксировалось на пленку. Звукорежиссер отвечал: «Хорошо, но смотрите, ее не пропустят». И мы соглашались. Его слово оставалось решающим, несмотря на то что он не был ни художественным руководителем, ни продюсером. Просто профессионал за пультом — но мы все его слушались.

— Вы сочинили сотни хитов. Какая песня родилась быстрее всего, а над какой пришлось мучиться месяцами?

— Быстрее всего была написана «Одиночество» — она сочинялась практически столько же, сколько звучит. Я просто сел за инструмент, сыграл, и припев родился сразу вместе со словами.

А дольше всего, пожалуй, создавалась «Я тебе не верю». Чтобы она наконец прозвучала, потребовалось около восьми-девяти лет. Я не мог понять, как ее правильно аранжировать и кто должен стать исполнителем. Мелодия постоянно трансформировалась в голове, а сама задумка менялась. Так продолжалось, пока не пришла мысль: я хочу видеть в этом дуэте Лепса и Аллегрову.

— Как за последние 20 лет изменилась формула идеального хита? Что нужно современной песне, чтобы зацепить слушателя?

— Небольшой «крючок». Он может быть даже не вокальным, а инструментальным. В том числе нужна короткая фраза, которая может завируситься. Необязательно что-то высокохудожественное — просто очень цепкое, либо прикольное, либо заедающее в голове. Порой этого достаточно. А раньше таким нельзя было ограничиться. Сказать, что прежде в песнях не было «крючка», нельзя — вообще нет хита без него. «Abracadabra» — это пример короткого хита. А длинных было большое количество у Уитни Хьюстон, Селин Дион, Брайана Адамса и у Стинга. И там трудно утверждать, что они стали популярными из-за какого-то маленького кусочка. В песнях было красивое вступление, обалденное соло, сумасшедшая аранжировка.

Тина Тернер поет «Simply The Best» — она стала популярной не из-за этой фразы, а оттого, что вся крутая. Даже Beatles, которые на начальном этапе были достаточно простой группой, всё равно создавали вещи вроде «Michelle, ma belle…» — а это довольно сложное произведение при всей своей простоте.

Сейчас, к сожалению, многие даже не пишут песню, а просто сочиняют «крючок». Закидывают его в соцсети и смотрят, как на рыбалке: клюнет — не клюнет. Звук зашел — всё, пишем трек дальше. Людям нравится, значит, хорошо, но, по-моему, это противоречит высокому искусству.

Раньше человек писал песню и проживал ее, как Джордж Майкл в «Jesus to a Child»: он пережил трагедию в жизни и отобразил ее в словах и в музыке, нашел аранжировщика, сделал красивую запись, выпустил сингл — и всё вместе круто. И полетело. Сейчас ты можешь идти и сказать: «О! Брить-стелить, смотреть-обидеть-видеть-ненавидеть» — всё, напел, Suno подыграло, 30 секунд — и огонь. Если зашло — что-то дальше придумал, а если нет — не придумал. Опять же, судить не берусь. Но как есть, так есть.

— Сегодня мы видим невероятный бум на музыку 1990-х: молодые люди штурмуют ретро-дискотеки, а старые хиты снова возглавляют чарты. Как вы думаете, почему новое поколение так искренне любит музыку того времени?

— Потому что короткие песни — то, что залетает в соцсетях, — это, конечно, круто. Но вот, к примеру, талантливый парень Токсис. Он что-то пел, делал, а потом выдал: «Там-пам-пам» плюс движение — и всё залетело. В этом есть свои приколы. Я считаю, фраза «победителей не судят» здесь как раз уместна.

Но когда человеку очень плохо, когда он расстается, сильно влюбляется или его постигает большая радость, ему хочется послушать что-то другое. И мне кажется, треков, которые длятся полминуты и занимают минимум внимания, становится уже недостаточно. Людям нужно больше глубоких эмоций. Поэтому многие в такие моменты — и молодежь в том числе — включают «Одиночество», «Я тебе не верю» либо «Она не твоя». Или женщины, которых в очередной раз обманул мужчина, будут слушать «Часики» и петь: «Пусть сегодня ты со мной поиграешь в любовь… Я ошибаюсь дважды». Или «Мечта сбывается» — да могут слушать всё, что угодно.

Это как раз те песни, которые вынимают эмоции из самой глубины души. Любить можно и современную музыку, и рок, и джаз — каждый волен выбирать то, что хочет. Но когда начинается «What a Wonderful World» Армстронга, передо мной картинка меняется, у меня стены меняют цвет, понимаете? Вот это великие люди, создававшие произведения, которые погружают нас абсолютно в другую атмосферу. Отсюда, мне кажется, в такие минуты недостаточно ни Канье Уэста, ни современного Токсиса, ни кого-то еще — при всём к ним уважении. Хочется либо Армстронга, либо Маккартни, оркестра — хочется чего-то монументального.

— Вы славитесь своей прямолинейностью. То, что вы можете уничтожить репутацию, знают многие. А бывали случаи, когда ваша жесткая критика спасала карьеру начинающего музыканта?

— Мне кажется, я не могу уничтожить чью-то репутацию, скорее, порчу свою. И, говоря правду, я нагоняю на себя кучу хейта, который прилетает от людей, которые, кстати, в музыке-то ничего и не понимают, но являются ярыми фанатами кого-то, например. Я же в основном пытаюсь говорить правду о музыке, основываясь на своем богатом опыте. Считаю, что имею на это право. Говоря правду человеку, например, на проекте, я, скорее, помогаю ему, чтобы он всё-таки потом, обидевшись на меня, обратил внимание и сделал выводы, и, вполне возможно, это поможет ему в будущем. А вот себе как раз я мешаю сильно-сильно. На меня просто потом такой хейт спускается, что я не знаю, как от него отбиваться. Я бы сказал — всё наоборот. Думаю, что никак не могу разрушить карьеру человека, который идет вверх, талантлив и знает, что он делает.

— Вы помогали Николаю Носкову, когда многие отвернулись, а некоторые сочли его появление на сцене даже недопустимым. Как на ваше участие и на такие откровения коллег реагировал артист?

— Мы постарались оградить Колю от этой информации, потому что, на мой взгляд, она очень грустная, обидная и абсолютно незаслуженная. Возвращаясь к этой теме, ставя его обратно на рельсы шоу-бизнеса, будучи в самом тяжелом состоянии, я нарвался на хейт со стороны коллег. В том числе и музыкантов, рокеров. Я до сих пор пытаюсь с Мазаем разобрать этот случай. Мы не поругались, мы не враги. Но я до сих пор не понимаю, с чем связана его ненависть к нашему проекту.

И у меня всего лишь один вопрос: если бы всё так было устроено в мире, что большой, великий артист — а Носков таким является — мог бы в такой ситуации выжить, ничего не делая, — окей. А на мой взгляд, так просто не прожить. Он еще не такой старый, и ему не время умирать. И у меня претензия была к Мазаю: сказав, что нельзя Николаю выходить на сцену, ты готов ему взять и организовать поддержку и достойную жизнь не сегодня, а на 10–20 лет вперед? И вот тут, мне кажется, ответ простой — никто не готов. Все горазды прийти в больницу, явиться на похороны, выпить рюмку за здоровье или за упокой, но никто не готов вдолгую вставать вот в эту рутинную историю.

Это как раз говорит о том, что, будучи в Совете РАО, я считаю правильным, что новое руководство РАО задумалось о создании некого фонда, который помогал бы артистам, музыкантам, дирижерам — как раз самым незащищенным. В первую очередь мы говорим не о Москве и даже не о Носкове. Есть артисты в провинции, которые могут оказаться в тяжелом положении. Кто-то перестает петь, кто-то — танцевать, сочинять. И вот в этот момент им нужна поддержка. Не разовая и не венок на кладбище, а реальное содействие. Хочется сделать так, чтобы мы сами, зарабатывая деньги на песнях, на музыке, создавали фонд, который будет помогать людям, а может быть, даже и тебе самому.

Собственно, меня это заставило пойти наперекор всем. Как было приятно, что на мою просьбу откликнулось большое количество людей, среди них Валерия, Лолита, Слава, Розенбаум, даже пришел Сюткин. И как мне было неприятно, когда поддержать Николая не пришел практически ни один рокер, в том числе и те, кто дружил и работал с ним. На концерте не было СерьГи, который хотел прийти, не явились Белов, Маршал (которые пели с ним в группе «Парк Горького». — Ред.). Вот это для меня странно. Меня вообще хвалить не надо за это, лучше только не осуждать. А то можно нарваться.

— Как сейчас себя чувствует Николай Носков? Будет ли он еще выходить на сцену?

— Коля чувствует себя сложно, у него непростое состояние, отменили много выступлений. Самая большая трудность в том, что он до сих пор еще осознает, что может петь, но ему трудно это донести до людей. Песню он может исполнить, концерт — бывает тяжело. Иногда у него есть желание, иногда нет. Самое главное, что мы не вправе давить на него. Если он хочет петь, он будет, не хочет — не будет. Например, концерт в Москве в Доме музыки прошел на ура, с овациями, а выступление на ВДНХ в Зеленом театре отменилось, хотя все билеты были проданы. И это невозможно изменить, это самая большая проблема.

При этом мне очень важно, чтобы песни Коли продолжали звучать и жить на сцене. Сейчас IVAN гастролирует с трибьютом, и мне кажется, это тоже очень важно, чтобы музыка Коли продолжала звучать, независимо от того, может он сегодня выйти к публике или нет. Но как минимум 18 октября он выйдет на сцену, я верю в это, но, опять же, что касается Носкова, всё в руках Господа.

— Бывали в вашей практике случаи, когда артист со средними вокальными данными, но с железной дисциплиной и трудолюбием добивался большего, чем ленивый самородок?

— Слушайте, средние вокальные данные никогда меня не пугали. Меня как раз больше пугают «спортивные» вокальные данные. Потому что я много видел людей, которые объективно очень круто поют, но звездами не становятся. Не я первый, не я последний скажу, что Марк Бернес петь толком-то и не умел, но «Темную ночь» лучше него никто не спел. Я бы не сказал, что Пол Маккартни — великий певец по объективным данным, но он очень крутой. Есть такие понятия, как тембр, душа, которая либо передается через голос, либо остается где-то внутри.

А сколько звезд из программы «Голос» и других музыкальных шоу, которые поют так, что ты можешь даже полюбить песню, но так и не узнать исполнителя. Это как раз неузнаваемость голоса, даже яркого.

Трудолюбие и дисциплина — это как Роналду в футболе, самый любимый мой футболист, для меня он лучший. Он как раз добился всего трудолюбием, диетой, дисциплиной, отношением, любовью к футболу. То же самое в музыке: нужно не просто хорошо петь, а любить фанатично, любить 24 часа в сутки, без усталости, без депрессии, без расстройства, просто делать свое любимое дело. Иногда это срабатывает лучше, чем талант и полное отсутствие ответственности, разгильдяйство.

— За кем в шоу-бизнесе закрепилась безупречная репутация?

— Валерия. Безупречная репутация, как раз отсутствие каких-то острых историй, кроме той ее семейной драмы. Валерия — это мать, это жена, это певица. Мне кажется, этого и достаточно. Она для меня в этом плане эталон.

— Какой из ныне живущих артистов смог бы собрать «Лужники», продав билеты за рекордные сроки?

— Ну мы всех знаем: Баста, «Руки Вверх!», Егор Крид, Дима Билан, МОТ. Я фактически перечислил сейчас всех, кто их собрал.

— Вы долгое время работали в Европе. Чего именно не хватает российским артистам и продюсерам, чтобы стать частью мировой индустрии? Это вопрос связей или мы принципиально по-разному пишем музыку?

— У нас сейчас много музыки, которая ничем не уступает западной и при этом на нее похожа. Я думал об этом. Во многом тормозит размер нашей страны: она огромная. Русский язык очень востребован. И люди, которые поют на русском, становятся любимыми по всей стране, и чтобы ее объехать и показать себя России и странам СНГ, нужны годы.

Представляете, что такое проехать всю страну от Калининграда до Камчатки? На это потребуется уйма времени! Фактически не остается внимания на то, чтобы заняться какими-то проектами зарубежными, делать что-то на английском языке, куда-то окунаться, в незнакомую воду зайти. Вот Киркоров сколько лет уже поет и будет петь. И Лепс, и Стас Михайлов, и Лолита. И едут в тур по очередному разу. Их задача сейчас — не начинать петь на английском языке и попытаться стать известными в Румынии, Англии или Бразилии, а сохранить свою популярность здесь. И сказать: «Красноярск, я не вижу ваши руки!» — и Красноярск встает.

— Вы возили артиста IVAN на «Евровидение» в 2016 году. Как вы считаете, потеряла ли российская музыкальная индустрия что-то важное после ухода с этой площадки?

— Вообще ничего не потеряла. И более того, я не люблю это мероприятие. У меня получилось однажды с «Бурановскими бабушками», и то только из-за того, что я прикололся и просто пошутил. Это практически такой же выход, как группа Lordi. Они с одной стороны зашли, а мы с бабушками — с другой. С IVANом был очень крутой номер. Мне кажется, «Евровидение», особенно в последние десятилетия, очень политизированный конкурс. А там, где политика, там нет в музыке большой правды и не всегда качество является мерилом победителя.

Поэтому порой ты видишь: ну да, наверное, в этом году надо поддержать кому-то там Израиль — окей, они бросают, забивают на всё, поддерживают Израиль. Сейчас они решат, что им нужно в Англии — и будут делать в Англии. Потом захотят еще где-то. А ведь люди со всех стран что-то создают, надеются, переживают, готовят выступления. Жалко, что решает это уже не народ, а кто-то за кулисами. Но приятно, что перформанс IVANа, который мы ставили, включили в ролик с самыми яркими номерами за всю историю «Евровидения».

— Если представить, что санкции против России отменят, нам стоит подумать о возвращении на «Евровидение»?

— На самом деле к этому нужно проще относиться. Захотим вернуться на «Евровидение» — можно возвращаться, не захотим — можно не возвращаться. Если речь идет о музыке и каждый хочет себя попробовать — пусть пробует.

— Как «Интервидению» уйти от сравнения с «Евровидением» и доказать зрителю, что это самостоятельный, уникальный продукт?

— Его надо было создавать как самостоятельный уникальный продукт. В первую очередь, нужно было не подгонять правила, а, наоборот, чуть-чуть уходить от этого. Совсем непонятно мне решение SHAMAN петь и уходить, говоря, что он вне конкурса. Для меня это то же самое, как если бы вышел боксер и сказал: «Так, всё, мне по морде не бейте, я чемпион мира, я тут всё равно круче». Круче чего, почему ты уходишь? Это же соревнование со своими правилами, которые по ходу пьесы менять нельзя. Вот и всё. Это девальвирует сам конкурс. Он перестает им быть.

— Можно ли в принципе заставить весь мир танцевать под русскоязычные треки или у нашего языка и музыки другая специфика?

— Конечно, можно. Кстати, когда «Бурановские бабушки» выступили на «Евровидении», на пляжах в Италии, Франции играла «Party for Everybody», многие диджеи взяли это себе в миксы. Еще один пример — песня «Мой мармеладный», которую все подхватили. Особенно сегодня очень многовероятно, что русская песня на русском языке может залететь и стать хитом на Западе.

— Оглядываясь назад с высоты 60 лет, как изменился ваш взгляд на жизнь и профессию? Что теперь кажется самым важным?

— Самое важное, что я сделал правильный выбор, и я счастливый человек, потому что всю жизнь прозанимался любимым делом и еще получал за это деньги. Вы представляете, какое счастье, что много-много лет я ложился спать с нетерпением, чтобы проснуться и идти на работу обратно, чего-то доделать, доиграть, допеть, досочинять. Я благодарен родителям, что они помогли, поддержали мое начинание. Тогда это было не так просто. Они дали мне этот толчок, а я продолжил. И стал счастливым человеком.