Шейка девочки, некогда нежная и белая, превратилась в чудовищный нарыв — твердый, пульсирующий мешок гноя. Дыхание выходило хриплым, прерывистым, будто внутри горла росла серая кожистая мембрана, медленно удушая ребенка.

Мать, мадам де Монтеспан, стояла у изножья кровати, сжимая четки до крови на ладонях. Она не смела вмешиваться. Королевские лекари в черных шелковых робах вошли, как жрецы древнего культа. Их лица были бесстрастны, глаза — холодны. В руках — немытые стальные инструменты, потемневшие от прежней крови.

«Нужно выпустить дурные гуморы», — произнес главный, не глядя на девочку.

Луиза закричала, когда слуги прижали ее к матрасу. Маленькое тело выгнулось дугой. Лезвие, едва прогретое над свечой, вонзилось в распухшую шею. Кожа разошлась с влажным чавканьем. Из раны хлынул черный гной, смешанный с кровью. Запах гнили мгновенно заполнил комнату — сладковатый, тошнотворный, мертвый. Девочка кричала так, что голос сорвался на визг, а потом перешел в мокрый хрип.

Но лекари не остановились. Они взяли кюретку — тупую ложку из металла — и начали выскребать. Скрежет металла по живой ткани эхом разносился по комнате. Каждое прикосновение отзывалось судорогой в маленьком теле. Глаза Луизы закатились, но сознание не уходило. Она все чувствовала, эту ужасную боль, которую и взрослому не перенести.

Дни слились в сплошной кошмар. Рана не заживала — грязные инструменты сеяли новую заразу. Врачи мазали ожоги едкими веществами, прижигали раскаленным железом. Шипение плоти, запах паленого мяса и волос. Луиза уже не кричала — она издавала тонкий, непрерывный вой, похожий на вой ветра в заброшенной башне. Ее глаза, огромные и черные от ужаса, смотрели в потолок, где ангелы на фресках насмешливо улыбались.

Ночью, когда свечи догорали, в комнате появлялось нечто иное. Тени на стенах принимали формы длинных пальцев, тянущихся к кровати. Девочка шептала: «Они режут… они все еще режут…» Даже когда лекари уходили, боль продолжала жить внутри. Гной сочился, а в глубине раны, казалось, шевелилось что-то живое — древнее, голодное, вызванное человеческим невежеством.

15 сентября 1681 года Луиза затихла. Последний выдох вышел вместе с облачком серого дыма от прижигания. Глаза остались открытыми — в них навсегда застыл ужас перенесенного «лечения». Мать, сломленная, вышла из комнаты тенью. Лекари же спокойно писали отчет: «Болезнь победила, несмотря на наши усилия».

Тело обмыли, зашили страшную рану, одели в белый шелк и кружева. На похоронах король плакал. Придворные шептали о «божественном призвании». Но в запертых покоях дворца до сих пор слышны тихие шаги босых ножек и слабый, прерывистый хрип.

Говорят, если прийти туда в ночь на 15 сентября, можно увидеть маленькую фигурку в белой рубашке. Она стоит у окна, держась за распухшую шею, и смотрит на вас пустыми глазами. А потом шепчет: «Они сказали, что лечат… А теперь я не могу умереть».