«Богема». Дж. Пуччини.
Нижегородский театр оперы и балета.
Режиссер Екатерина Одегова, дирижер Дмитрий Синьковский, сценограф Этель Иошпа.

Сцена практически пуста — лишь стоит, не исчезая, задник, который сначала просто кажется высокой стеной с какими-то размазанными белыми и синими цветами, а потом замечаешь дырку в вышине и понимаешь: а, это же палитра. Художник Этель Иошпа и режиссер Екатерина Одегова поселили компанию героев (поэт, художник, музыкант и философ — все как положено) в пространстве без вещей. Даже печурки у них нет, и рукописи, сжигаемые ради тепла, отправляются гореть в ведро.

Совершеннейшая безвещность, отсутствие быта — то, что так пленяет в ранней юности (он так крут, он живет в подвале — отечественный вариант мансард), — подарено людям все-таки более взрослым, чем нынешние тинейджеры. Все мужчины — герои «Богемы» давно совершеннолетние. При этом к жизни не приспособлены и приспосабливаться не желают — даже в самых трагических обстоятельствах.

Екатерина Одегова, как и положено порядочному оперному режиссеру, прежде всего слушает музыку — и достает из этой музыки нежность к героям, обаяние этой компании (как главного героя, так и его приятелей) и печаль по поводу того, что молодости суждено заканчиваться. Она — как сама говорит в буклете — ставит оперу о конце богемы как о конце молодости. Не задавая никаких вопросов о той цене, что платят люди, не желающие брать на себя ответственность взрослой жизни. Точнее, о той цене, что платят любящие их женщины.

Книга Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы» вдохновила нескольких композиторов — от Пуччини и Леонкавалло (чья чуть позже написанная опера поблекла на фоне пуччиниевского успеха) до Имре Кальмана, устроившего в «Фиалке Монмартра» всем героям счастливую судьбу, как и положено в оперетте. Расклад везде одинаков: в холостяцком жилище творческих людей появляется чудо-девушка, в которую моментально влюбляется главный герой. Чувства взаимны, но если у Кальмана с его деловитой жилкой девушка начинает наводить в мужской квартире какой-никакой порядок, а также старается поспособствовать улучшению материального положения героев, то в опере Пуччини отсутствуют какие-либо приметы быта вообще. Она вышивальщица — это все, что мы о ней знаем. Ее единственная функция — вдохновлять поэта, любить и быть любимой. Но вот проблема — кроме возвышенной души у девушки есть тело, и в этом теле живет туберкулез. Свежий воздух, молоко, санаторий — так, кажется, ставил цели герой «Трех товарищей»? Мими — так зовут героиню «Богемы» — не потребует от своего возлюбленного никаких жертв. Она просто исчезнет, узнав, что нуждается в лечении, и тайно услышав разговор героя с другом, где ее любимый размышляет, как бы найти ей богатого покровителя, чтобы тот о ней позаботился, — ну а потом вернется уже умирать.

Дикая, вообще-то, история (эй, а поэт работать не пробовал? пристроить любимую к богачу — как-то похоже на сутенерство, нет?) прописана Пуччини в таких завораживающих мелодиях, что все моральные вопросы не просто снимаются, они исчезают, как дымок от тех сожженных в ведре рукописей. Дано: любовь — и голоса тенора и сопрано сливаются в божественный дуэт. И не важно, что там будет потом. Режиссер Елизавета Одегова очень просто и очень точно выстраивает первую встречу героев, где Мими (Венера Гимадиева) заходит к соседям, чтобы зажечь погасшую свечу (спичек нет, денег нет, работать — шить — надо), а Рудольф (Сергей Кузьмин) любуется ею с первого же мгновения и слегка «тормозит». Вот это «замедление» всех его действий вообще-то говорит о том, что он — порядочный человек, и для него мгновенно начинающийся роман не то чтобы ежедневная обыденность. Даже когда она, сообщив, что «перехватило дыхание», по воле режиссера падает в обморок — он топчется рядом, не понимая, что надо делать. И вот тут важный момент: хрупкая Мими все решает первой. Это она (решением режиссера) приникает к Рудольфу и быстро целует его. Выбирает она. И то, что в итоге, оказывается, она выбирает смерть от чахотки, — ее судьба и ее дело. Так Одегова (работавшая в сотрудничестве с драматургом Михаилом Мугинштейном) оправдывает Рудольфа в его дальнейшем бездействии: в этой паре решения за девушкой.

Когда приходит время рождественских гуляний, на сцене появляется гигантская елка и звучит праздничный детский хор: режиссеру удается из деталей и деталечек создать такую веселую суету, такую именно рождественскую атмосферу, будто вся эта парижская толпа явилась на наши улицы — или, конечно же, скорее мы оказались в предпраздничной Европе с какими-то раскрашенными чудаками, с благопристойными парами, решившими, что уж сегодня-то можно, с торговлей всякой захватывающей ерундой. Одегова настаивает, что спектакль — прощание с богемой, оно же прощание с молодостью? Вообще-то именно здесь — еще и прощание с Европой, и именно в этой сцене — безоблачной, как найденная старая открытка, — это особенно видно. Этой Европе принадлежит — глазам трудно поверить — появляющаяся на сцене в эпизоде Анна Ахматова (немая, естественно, роль Анны Синевой). Сейчас, вот сейчас случится катастрофа, Мими услышит то, что слышать не должна, — и мир разломится. Но ведь это Рождество все-таки было, да?

Когда Мими возвращается в дом с дыбом стоящей палитрой и пустотой, захватившей всю сцену, только что дурачившиеся как дети взрослые мужчины (вот только что они играли в корриду) вроде бы выполняют, наконец, долг взрослых мужчин и собираются позаботиться о девушке, хотя, конечно, отчаянно поздно. Но простейший жест, прописанный в либретто — один из друзей собирается продать единственное пальто, чтобы выручить хоть какие-то деньги и позвать врача, — волей режиссера отвергается. Нет — пальто снято, но его никуда не понесли продавать, а подложили под голову лежащей на полу Мими. Добрые намерения возникли слишком поздно, и в финале Рудольф остается один — уже и без девушки, и без друзей, хотя они только что были тут. Жизнь богемы закончилась, а будет ли какая-то другая — неизвестно.

Вся эта история рассказана совершенно волшебным ансамблем певцов: не только главные герои, но и богемные друзья Рудольфа (Марсель — Константин Сучков, Шонар — Александр Миминошвили, Коллен — Александр Воронов), а также сумевшая лучше Мими устроиться в этой жизни бойкая Мюзетта (Жаргал Цырендагбаева) безусловно принадлежат Парижу — такому, каким его видел Пуччини. И Дмитрий Синьковский, управляющий чутким, хрупким, веселым и нежным оркестром La Voce Strumentale, делает все, чтобы мы поверили в эту поэтическую историю. Поверили, влюбились, ну и, конечно, обрыдались над судьбой Мими — у Пуччини так запланировано. Ну и еще над чем-нибудь…