Он родился 21 сентября 1916 года в Себеже, маленьком городке на Витебщине, где еврейские мальчики учили Тору и мечтали о чём-то большем, чем лавка отца. Его звали Залман Афроимович Храпинович. Но все мы, весь СССР узнал его под другим именем — Зиновий Гердт. Человек, который всю жизнь прятал за псевдонимом не себя, а свою хромоту, свою боль, свою войну.

Залман начал публиковать стихи на идише (о коллективизации!) в 13 лет, задолго до того, как понял, что настоящая поэзия — это не его путь. Позже он скажет об этом с той смесью самоиронии и абсолютной честности, которая была его визитной карточкой: «Я слишком рано понял, что такое настоящие стихи, и это на всю жизнь отвадило меня от привычки излагать свои суждения в стихотворной форме. Это невозможно для меня».

О стихах говорил как о чём-то священном, к чему нельзя прикасаться без благоговения. А о тех, кто прикасается без дара, — с беспощадностью, которая выдавала в нём человека, знающего цену настоящему: «Есть люди, грамотно слагающие строчки. Они знают, что такое рифма, знают, что такое ритм и размер, и на основании этого думают, что пишут стихи. Вот в чём трагедия — и для человека, занимающегося этим (потому что он не понимает, что он не поэт), и для семьи, которую он терроризирует своей «гениальностью».

В самом начале войны, в июне 1941-го, ушёл добровольцем, командовал сапёрной ротой на Калининском и Воронежском фронтах. Под Белгородом (который сейчас — кто бы мог представить! — вновь под бомбёжками нацистов) его тяжело ранило («12 февраля 1943 года на подступах к Харькову при личном участии в разминировании минных полей противника для обеспечения прохода советских танков начальник инженерной службы З.А. Храпинович был тяжело ранен в ногу — правая бедренная кость была раздроблена»). Началась гангрена. Больше года в Боткинской больнице, десять неудачных операций. Только 11-я (которую, к слову, делала Ксения Винцентини, жена легендарного конструктора Сергея Королёва) позволила сохранить ногу, но она стала короче на 8 см. Именно поэтому, как рассказывал мне Александр Ширвиндт в ТВ-эфире, его коллега Гердт и «попал к куклам»: в госпитале он посмотрел кукольный спектакль и понял, что сцена, где его не видно, — это спасение.

Зиновий Ефимович отдал Центральному театру кукол Сергея Образцова почти 40 лет. И его конферансье Эдуард Апломбов из «Необыкновенного концерта» стал легендой — роль, которую он исполнил более 5 тыс. раз. Причём на разных языках: «В зарубежных гастрольных поездках роль конферансье я всегда играю на языке народа той страны, в которой мы выступаем».

Зиновий Ефимович стал первым ведущим «Кинопанорамы», но этот факт долгое время оставался в тени его кукольной славы. Мне об этом лет десять назад напомнил сценарист Виктор Мережко, который и сам вёл эту передачу в начале 1990-х (после режиссёра Эльдара Рязанова). По мнению Мережко, это была ещё одна роль, где лицо Гердта — грустное, умное, с этим знаменитым прищуром — оказалось не главным. Главным был голос, который умел говорить о кино так, что зрители чувствовали себя не в студии, а в гостях у очень начитанного и весьма ироничного друга.

21 октября 1962 года на советском телевидении — первый выпуск «Кинопанорамы». Передача задумывалась как тележурнал, панорама кинематографической жизни, где отдельные рубрики — «На съёмочных площадках страны», «Кинодокументы эпохи», сюжеты о пластическом гриме и неигровом кино — должны были связаться в единое целое голосом и интонацией ведущего. И этим ведущим стал Гердт.

До этого он вёл «Киноконцерт», который был очень популярен. Создатели «Кинопанорамы» надеялись повторить успех — и превзошли его. После премьеры редакцию завалили письмами. В телеграммах было всего два слова: «Кинопанораме» — да».

Создатели программы (а режиссёром и художественным руководителем была Ксения Маринина) долго убеждали Гердта, что вести нужно именно ему и обязательно в кадре. Он сопротивлялся. Ему, человеку, который десятилетиями прятался за кукольной ширмой в Театре Образцова, работа в кадре казалась почти неприличной. Но его уговорили.

И, как мне рассказывали в интервью многие, первооткрыватель Зиновий Гердт всех устраивал: талантливый, ироничный, умеющий держать паузу так, что она становилась содержательнее иных монологов.

Но! Но через год после запуска программы он сбежал — на гастроли, в театр, к своим куклам. Туда, где его лицо было скрыто, а голос оставался главным инструментом. На его место пришли другие: Олег Табаков, Ия Саввина, Татьяна Лаврова, Олег Ефремов etc.

Я помню, как в «Кинопанораме» Гердт читал Пастернака — не иллюстрацию к фильму, но самостоятельное высказывание, признание в любви к искусству, которое не нуждается в декорациях.

Его манера ведения, как мне представляется, не была телевизионной в привычном смысле: не было бодрости, не было заигрывания с залом. Была интонация человека, который знает цену слову и не разменивается на пустые связки.

Зиновий Ефимович не подавал материал — он делился тем, что его самого задело, удивило, восхитило. И зрители это чувствовали. Передача занимала первые места в рейтинге Центрального телевидения, а её стиль во многом определялся именно личностью ведущего.

Однако настоящая слава пришла к Гердту, когда ему было уже за 50. «Золотой телёнок», «Фокусник», «О бедном гусаре замолвите слово», «Место встречи изменить нельзя». Голос — этот знаменитый, грассирующий, насмешливый и невероятно тёплый голос — стал его лицом, его визитной карточкой, его судьбой.

Пётр Тодоровский, близкий друг, в документалке 2016 года (к 100-летию коллеги) вспоминал, как Гердт умел превратить в анекдот даже собственный инфаркт:
«Однажды мы снимаем сцену «Салон интеллектуалов». В восемь утра Гердт уже в гриме, сцена отрепетирована, даю команду: «Мотор!» — и вижу, как Зиновий Ефимович, хватаясь за сердце, с криком валится на диван. Кто-то суёт ему в рот нитроглицерин, кто-то вызывает скорую. В мастерской повисло страшное слово: «инфаркт».

Когда врач начал диктовать свои данные по телефону, выяснилось, что фамилия доктора — Рапопорт, имя — Арон, отчество — тоже с «р» — Абрамович, и всё это в сочетании с «кардиологической бригадой Дзержинского Райздравотдела». Гердт, не выговаривавший букву «р», не удержался и рассмеялся прямо на носилках. А потом, когда его сносили по узкой лестнице, поднял голову и тихо сказал Тодоровскому: «Петя, есть вариант!»

Говорят, что он не терпел хитрых и кокетливых. Вот как Зиновий Ефимович сам объяснял, что такое обаяние: «Возможно, это естественность и простота поведения, когда человек не готовит лицо к общению, а ведёт себя естественно. Непреднамеренность, непродуманность эмоциональных реакций, понимаете? Есть люди (самый излюбленный мною тип), что называется, бесхитростные, чуть-чуть не от мира сего, непосредственные и прямодушные. Хитрых людей я не люблю».

И ещё: «Есть великий пример с сороконожкой. Её спросили, в каком положении находится её 17-я нога, когда 25-я опирается на землю. Она задумалась и перестала ходить. На всю жизнь. Доброта или есть, или её нет. Быть недобрым доброму человеку очень сложно — вот это я знаю. Сотворённое недобро доставляет ему мучение, не проходящее ни днём ни ночью. Точнее ответить не могу».

В 1990-е ему поставили страшный диагноз — рак лёгких. Близкие, кстати, были уверены, что онкология образовалась из-за давнего тяжёлого ранения. Передвигался на инвалидной коляске. И в это самое время он начал вести «Чай-клуб». С 1995 года был ведущим этой передачи на канале «ТВ-6». Её снимали на даче Гердта в Красной Пахре. Создатель программы Лев Николаев спросил его, о чём будет передача. Он ответил: «Чай пить». На полном серьёзе. Это и решило дело.

Говорил о своём проекте: «Я обожаю слушать истории разных людей. Телекомпания «ТВ-6» дала мне право самому выбирать собеседников в своей программе. И я провожу некую предварительную работу. Если я лично не знаю человека, а только его имя, то навожу справки у знакомых. Моим гостем должен быть непременно человек, не замеченный в непорядочности. Принцип такой: пьют чай у Гердта люди, в порядочности которых он уверен».

Программа выходила еженедельно.

График не изменился, даже когда болезнь вошла в смертельную стадию и он очень плохо себя чувствовал. К камере его выносили на руках, но в кадре он привычно шутил, смеялся. Сам он говорил по этому поводу: «Старая цирковая лошадь, услышав фанфары, встаёт на дыбы — это кураж».

Последний эфир «Чай-клуба» состоялся 21 октября 1996 года — меньше чем за месяц до его ухода.

Эльдар Рязанов говорил о нём: «Зяма был очень разборчив в знакомствах. У них за столом никогда нельзя было встретить человека хоть с мало-мальски сомнительной репутацией. Как-то инстинктивно — а может, и вполне сознательно — в их жизни существовал какой-то отборочный фильтр». Валентин Гафт, вспоминая коллегу, писал: «Гердт был мощнейшим рассказчиком, каждый раз это было незабываемо». А Григорий Горин, писатель-сатирик, сказал проще и точнее некуда: «Мой эталон по жизни (он меня знал ещё с зачаточного состояния) — Зиновий Гердт».

Кстати, Зямой его называли либо очень близкие друзья, либо совсем незнакомые ему люди. Те, что оказывались в промежутке между двумя этими категориями, обращались к нему не иначе как Зиновий Ефимович.

На последнем творческом вечере его выносили на руках. Но он собрался с силами, встал, шагнул к рампе и прочитал стихотворение Давида Самойлова. Гердт ушёл так, как жил: не позируя, не жалуясь и не требуя жалости. Оставив после себя голос — этот низкий, чуть надтреснутый, бархатный голос, в котором больше правды о нашей державе, чем в томах историков. Голос, который мы слышим даже сейчас, когда вспоминаем его. И это, пожалуй, лучшее доказательство, что настоящая поэзия — это не строчки на бумаге, а интонация, которую невозможно подделать.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.