Канада. Современный человек ничему не удивляется

Шесть лет минуло с тех пор, как я впервые в жизни летел над Атлантическим океаном в Америку. И вот снова октябрь месяц. Год тысяча девятьсот семьдесят пятый. Взревели турбины, и в ясный осенний день сначала дымкой, летящей под крыло, заволоклась земля, потом ее наглухо закрыло облаками. А мыслью ты все еще дома; не сразу приходит это освобождающее сознание: что не доделал, не успел, теперь уже не успеешь. Теперь уж как есть.

Нас в делегации трое: Фрида Лурье, Анатолий Ананьев и я. Целых десять часов будут реветь турбины, а когда смолкнут, мы окажемся на другой стороне нашей планеты, за океаном, в Канаде. 

Намного теперь оживленней стала заоблачная трасса. Все время, пока летим, расходится над нами инверсионный след: кто-то раньше пролетел и летит впереди, выжигая турбинами широкий коридор кислорода. И ниже, правей, над самыми холмами снежных облаков, до слепящей белизны освещенных солнцем, то скрываясь в них, то возникая вновь, не отстает от нас крошечный самолет величиною с сигарету или с палец, ярко-красный хвост его гордо задран вверх. Он все время в моем иллюминаторе, словно я в перевернутую, уменьшающую подзорную трубу смотрю.

И мы оттуда, из его иллюминаторов, наверное, такие же, с сигарету длиной. Но в этой сигарете нас примерно сто шестьдесят человек в креслах. Большинство пассажиров — канадцы. А по проходу между креслами, взявшись за рукоятки, две стюардессы катят передвижной бар па колесиках: одна пятится, другая на нее движет. Бутылки столичной водки, икра, коробки крабов, янтарные бусы — все это, разумеется, за валюту. Стюардессы не

[309]

только провозят бар, но и демонстрируют свои товары, с улыбкой надевают на себя янтарные бусы, браслеты, показывая, как они хороши: нынче торгуют и на земле, и на воде, и за облаками.

Канадцы летят шумно: домой возвращаются. Еще когда в Шереметьеве шли они в самолет, у многих верхом на головах сидели ондатровые шапки, купленные в «Березке». Стадное чувство — великое чувство, повелевающее людьми: чуть ли не каждый из них (а уж каждый второй — так это наверняка) нес в руках балалайку, завернутую в бумагу с тем же клеймом «Beriozka». Но и так подумать тоже: в доме соседа будет висеть балалайка на стене, а у тебя нет этого экзотического инструмента. Как докажешь, что был в России?.. Ведь важно не только съездить, повидать, но чтоб и люди об этом знали.

А вообще привыкшие к обилию товаров канадцы покупают осмотрительно, цену своим деньгам знают; стюардессам подолгу приходится держать улыбку на лице.

Почему-то с прошлого полета запомнились мне бумажные тапочки японского производства, на которых было крупно оттиснуто: «Аэрофлот». Их раздавали пассажирам, словно бы предстояло не над континентом, морями и океаном лететь, а посидеть у камина, вытянув ноги к огню. Цена этих тапочек копеечная, а смысл в них был. Помимо психологической устойчивости в полете, помимо того, что сами они — памятный сувенир, преследовали они еще одну немаловажную цель: удержать пассажиров в кресле. Ведь и газированная вода и соки, которыми через определенные промежутки времени обносят стюардессы, и обед — все это помимо своего основного назначения имеет ту же цель: подольше удержать пассажира в кресле. Чтоб он сидел, дремал, лежал, но не ходил. Не нарушал центровки самолета. Это вообще интересный современный принцип: удерживать на месте не приказом, а удобствами.

Честно говоря, я ждал этого момента: вот войдем в самолет, сядем, и тут-то мои спутники будут удивлены. Но тапочек почему-то в этот раз не было. «Аэрофлот»  — крупнейшая в мире авиационная компания, и уж в своей стране ему наверняка конкурировать не с кем.

А вообще люди быстро привыкают ко всему. Летим ведь над Европой, в той выси небесной, где обитать богам, а разговоры в самолете, как в учреждении. Люди говорят о том же, о чем дома не успели договорить.

[310]

Кто чинно сидит, кто стал коленями в кресло, перегнулся через спинку к соседу и вот так, задом наперед, летит над городами и странами: Голландия, Дания, Бельгия мелькают под ним. Впрочем, и мелькания не разглядишь: облака, облака, облака. Такой полет, как изучение истории по школьному учебнику: перевернул страницу — минул век. А то и несколько веков сменят друг друга на одной странице.

Вот и тут, пока ты страницу журнальную без интереса перевернешь, средней величины европейская страна внизу промелькнула. Со всеми ее древними городами, где столько событий протекло. Ничему нынче не удивляются. Да и как-то некогда удивляться. И шальная мыслишка: пусти современного практичного человека в рай, увидит он райские сады и кущи и спросит первым делом: «Скажите, чем вы тут опрыскиваете плодовые деревья?» А потом, спокойно сорвав, откусит яблоко на пробу, не ведая сомнений, не страшась познания: просто в целях обмена полезным практическим опытом.

Садились мы в Париже под громкие аплодисменты. Это когда по-русски, по-английски, а затем уже по-французски объявлено было, что наш самолет приземлится сейчас в аэропорту Орли. Вот тут захлопали в ладоши франко-канадцы. Их было полсамолета, и это была самая шумная его половина.

Теперь так устроено в современных аэропортах, что вы никуда не спускаетесь и не подымаетесь по трапам, вас не ведут и не возят по бетонным полям аэродромов, а, оставив висеть на плечиках свои пальто, вы прямо с ковра переступаете па ковер. Самолеты один за другим подруливают к аэровокзалу, как жабрами присасываются передней дверцей к выдвижной гармошке коридора, и из воздуха одного помещения пассажиры переходят в воздух другого помещения — все по коврам, по коврам, по синтетическим полям ковров, желтых, зеленых, красных, голубых, постепенно заряжаясь от них статическим электричеством. И уже небезопасно поцеловаться со встречающими: они тоже спешили сюда по коврам, они тоже заряжены электричеством — бьет током поцелуй, из губ в губы стреляет крошечная молния. 

Можно облететь полмира и ни разу не вдохнуть ветра, не ощутить запаха пусть уж не сырой земли, а хотя бы политого асфальта. Аэропорты разных стран одинаково

[311]

пахнут парижскими духами, американскими сигаретами, бразильским кофе. И тот же многоязычный говор. И мир — сначала через иллюминаторы, потом через сплошные стеклянные стены от пола до потолка. И снова через иллюминаторы сверху, и снова сквозь стеклянные стены гигантских аквариумов, внутри которых люди, как привлеченные светом рыбы, суются головами в уютные пещеры киосков, освещенных огнями реклам.

По моим часам, которые все еще показывали московское время, был ранний вечер: в конце октября шестой час — это уже начало вечера. А парижское солнце стояло высоко в небе и светило, как летом: здесь еще начало третьего. Но не первый раз я замечаю власть цифр над собой. Зрительно так и связалось в сознании: шестой час вечера, и яркое солнце над аэропортом. Мы как раз стояли у стеклянной стены, за которой на воле прогуливались полицейские в высоких кепи, и европейские машины, заметно уменьшившиеся в последние годы, то скрывались под площадью, то из лабиринтов подземных гаражей возникали на другом конце ее асфальтового пространства. А солнце встречно слепило глаза.

Сорок минут, пока сменяется экипаж,— это сорок минут кружения по залам. В город выйти нельзя. У всех входов и выходов, расставя ноги в темных брюках, полицейские: голубые рубашки, черные кобуры пистолетов.

Удивительной силой притяжения обладают телефоны-автоматы, когда тебе совершенно некому звонить. Повсюду: в простенках, на стенах, у колонн, в будках, в прозрачных пластмассовых полусферах — телефоны, телефоны новейшей конструкции. И почти все они свободны, прорези для монет ждут, трубки ждут.

А в киосках среди прославленных на весь мир коньяков, фромажей, то есть сыров, среди фруктов, сладостей, колбас, бюстов, бюстиков Наполеона, газовых зажигалок, бронзовых пушечек тех давних времен, игрушечных солдат в медвежьих шапках, журналов в глянцевых обложках и ярких книг карманного формата, среди пудры и духов, в незримых, накатывающихся на вас волнах аромата живо болтают француженки, каждая из которых — чудо юности и косметического искусства. От современных моющих средств волосы их воздушны и шелковист опрыснувший их лак, маникюр вновь ярок, а вечный загар на лицах такого естественного тона, словно все они только что с юга: и летом, и осенью, и зимой. Впрочем, и той и

[312]

остальные чудеса косметики — все, все, кроме вкуса, — здесь же и продается в изящных коробочках, во флаконах, сверкающих гранями. Ну а вкус воспитывался, надо полагать, примерно так же, как в Англии создавали газон: «Очень просто: сеем траву и регулярно подстригаем. Лет сто подряд...» Как в Японии вывели карликовые сады: за каждым крохотным деревцем — поколения и поколения людей, терпеливо растивших его.

Есть легендарная история про то, как Америка была отдана французами за бриллиантовое ожерелье. Впервые рассказал мне ее гостивший в Москве французский писатель, президент Гонкуровской академии Эрве Базен. «Вы продали Аляску за семь с лишним миллионов, — сказал он, — а мы в свое время и Америку и Канаду отдали за бриллиантовое ожерелье». И не без доли иронии, но, как показалось мне, и не без некоторого сожаления рассказал, что в ту пору, когда еще решалось в единоборстве, чьим станет Новый Свет, французам не хватило полка, одного лишь полка не хватило им, чтоб одолеть англичан. А не хватило потому, что любвеобильный король Франции подарил даме своего сердца бриллиантовое ожерелье. Не подари он ожерелья, снаряди на эти деньги полк солдат, быть может, и Канада и Америка стали бы французскими и многое в истории пошло бы другим путем...

Разумеется, к легендам надо относиться, как к легендам. Тогда они интересны и сохраняют обаяние. Не надо сразу же на основе их переигрывать проигранные сражения. Но мне все чудилось на шеях оживленно болтавших француженок то незримое бриллиантовое ожерелье. Женщины в истории Франции играли немалую роль. И не всегда ту, что сыграла Жанна д’Арк. Но реки вспять не текут, а приговор истории всегда окончателен и обжалованию не подлежит.

Скорей всего мало кто из этих милых парижанок помнит, думает о легендарном ожерелье. И уж если бы пришлось выбирать вновь, кто знает, что выбрали бы дамы. Америку? Канаду? Или все-таки бриллиантовое колье?

Отражаясь в стеклянных стенах, в полированных поверхностях, в мимолетных, никому отдельно не предназначенных улыбках продавщиц, совершает свое круговращение разноязычный поток пассажиров: днем, ночью, летом, зимой. Возникают, исчезают, вот уже новые наклонились над стеклянными витринами. И эти исчезнут, не оставив следа, не задержавшись в памяти.

[313]

Вот ведь странно, если подумать: лучше чем живых, сегодняшних, я знаю в Париже тех, кто никогда не жил. Я слышу их голоса, я вижу их лица. Все они созданы могучим воображением, и для мира воплотили в себе Францию и французов.

Лет пятнадцать назад, когда я впервые оказался в этом городе, всей французской литературой воспетом, прославленном и ославленном, были в нашей делегации две переводчицы, две пожилые женщины. Всю жизнь переводили они французских писателей, а теперь наконец своими глазами видели то, что знали по книгам. Они все ахали, все всплескивали руками: «Боже мой, ведь это же вот этот дом! Это он, вот он...» Они разыскали дом, в котором жил Гобсек, ходили по улицам, по которым ходил Растиньяк.

В наше время, когда не только книги, не только кино доступны всем, даже неграмотным, когда телевизор в каждом доме, кто не видел бульвары Парижа, его сиреневые туманы, набережные Сены? Но с воздуха, когда самолет разворачивается и косо встает земля с домами, улицами, машинами, бегущими по ним, сверху, с воздуха Париж похож на Черемушки. Это в центре, в сердце его — и Нотр-Дам, и шпили, и Эйфелева башня, но вокруг на огромном пространстве — прямоугольники прямоугольных домов с плоскими крышами.

Было шесть вечера по моим часам, когда мы взлетели, и те же шесть вечера, когда садились в Монреале. Как будто исчезло время: мы только поднялись в воздух, Земля мгновенно провернулась под нами, блеснув океаном, и мы опустились.

Но садились мы наперегонки с солнцем. Нам еще было лететь и лететь, а оно уже опускалось одним краем в облака, чтобы, пройдя через них, появиться над землей. И на необозримом пространстве, недавно еще сверкавшем белизной, все задымилось в косом свете, потянулось вверх. Облака были тревожно-розовые со стороны заката и сиреневые, серые с востока; в них образовались угольно-черные пропасти.

Если бы мы летели сейчас нашим Ту-144, скорость которого вдвое превышает скорость звука, или на англо-французском «Конкорде», удивительное открылось бы зрелище. Солнце не опускалось бы, а, наоборот, вставало бы с Запада навстречу нам, словно крутят назад кинопленку.

[314]

Но мы пока что отставали от времени, и солнце погрузилось в тянущийся к нему дым, раскаленное, стало меркнуть в глубине его, и мы, срезав верхушку облака, вошли следом в одну из темных пропастей. Замелькали, замелькали рваные хлопья, и вдруг исчезло движение, мы словно повисли в пространстве: одинаково серо во всех иллюминаторах, только глуше, сильней ревут турбины. Ярко вспыхнул электрический свет, отразившись изнутри в черных круглых окошках. Под белым сводом потолка в неподвижных креслах сидели люди в своем отдельном электрическом мире посреди гудения турбин.

Вновь замелькало в иллюминаторах, мы вышли из облаков под их толщей. Был уже вечер на земле, гасла широкая полоса заката, разделив небо и землю. И наш самолет кружил в закатном свете. А на земле, на всем пространстве под нами сияли россыпи электрических огней. Несколько раз плоскость с мерцающими огнями подымалась косо, стеной вставала то с одной, то с другой стороны, пока мы заходили, нацеливаясь на посадочную полосу.

А потом в потоке пассажиров мы шли по аэродрому, и это был уже Монреаль. И это был все еще тот же день.

Последнее время в мире только и разговоров про энергетический кризис. Ну, конечно, не во всем мире. Мир в наше время слишком разный. Одни люди от дела к делу перелетают самолетами, и настолько это стало их бытом, что, едва вошли, сели, сразу же спинку кресла в положение «полулежа», темную повязку (специально возимую!) — на глаза, томпоны — в уши: чтоб свет не беспокоил, чтоб шум не будил. И успевают выспаться за дорогу, и выходят в месте назначения бодрыми, с первой минуты готовыми функционировать. Для других и сейчас еще не настал век колеса. Но то, что называют Западом, что само себя именует цивилизованным миром, эта часть света ощутила вдруг толчок тревоги.

Все так же бегают во всех направлениях по телу Земли миллионы, сотни миллионов машинок, и Земля со всем, что растет на ней, что воздвигнуто людьми за тысячелетия, что бежит по ней и над ней летает, все так же она вращается вокруг Солнца и ночь сменяет день, а зима сменяет лето, но отныне новая тревога поселилась. Таким вдруг зависимым, непрочным показалось все это человеческое сооружение, этаж над этажом тянущееся

[315]

вверх, как небоскреб, светящееся, сверкающее, стеклянное. Чуть тряхнуло из глубины фундамента, и зазвенели жалобно все люстры, люстрочки, все эти стеклянные подвесочки: чем выше, тем страшней.

А ведь бывали, если вспомнить, полу-анекдотические предупреждения. Несколько лет назад в Нью-Йорке крысы перегрызли электрический кабель, вызвав короткое замыкание огромной силы. И жизнь стала. В шахтах небоскребов повисли лифты, остановились поезда в туннелях метро, прекратилась подача воды, воздуха, нагнетаемых все той же электрической энергией... Потом вновь вспыхнуло еще ослепительней: во всех окнах, на всех экранах.

Но в те мгновения дано было людям испытать, на какой тонкой ниточке подвешено их благополучие. Единственные из всего живого окружившие себя искусственной средой обитания, люди становятся беспомощными, как только перестает работать на них энергия, которую они привыкли вызывать нажатием кнопки. Без нее уже и ведра воды не могут добыть себе: негде добыть его в городе.

Конечно, не избыток учил всегда людей уму-разуму, а недостатки и нехватки; они бывали лучшими университетами. Может случиться, что сегодняшняя нехватка энергии приблизит избыток ее.

Но Канада и сегодня производит такое впечатление, как будто энергетический кризис и вызванное им беспокойство еще не докатились до ее берегов. Это самое внешнее и самое первоначальное впечатление.

Мы приземлились в Монреале, когда на земле уже не солнце светило, а электричество. И вскоре среди огней мчались по шоссе к еще более ярким огням города, в котором живет каждый девятый канадец. Широкие американские машины мчались рядом с нами, обгоняя нас, отставая от нас. И машина, в которой мы сидели, была тоже американская и таких же внушительных размеров: что-то шести или семи метров в длину. Словом — три баскетболиста, рукой достающие до корзины, могли улечься по длине ее. И один — поперек. Если что и поражало в ней, так именно пустые пространства внутри самой машины: зачем их столько? И некоторая пустота шоссе тоже была заметна. В расчете на душу населения машин в Канаде не меньше, чем в Соединенных Штатах Америки, но здесь меньше людей: примерно в десять раз меньше. И на каждого человека в Канаде приходится по озеру. Где это еще встретишь: озер в стране столько же,

[316]

сколько людей. Даже больше: на двадцать два миллиона человек двадцать три миллиона озер. Конечно, соотношение это временное. Количество озер, надо полагать, не будет увеличиваться. А вот люди прибывают в Канаду, едут со всего света, и даже из ее прародительницы, из старой Англии, из Франции переселяются сюда. Многие — уже выйдя на пенсию, доживать век. Или, наоборот, в поисках работы.

Большинство озер — на севере, в лесах, в пустынных тундрах. А города, дороги, жизнь — все это, в основном, в стопятидесятикилометровой полосе вдоль границы с Соединенными Штатами. Если лететь от нее на север, кончатся города, поля, потом лес будет становиться все ниже, ниже, а дальше — снег, один снег.

Но Монреаль — на юге Канады. Он расположен на той же широте, что и наши Краснодар, Керчь, Ставрополь, но только по другую сторону планеты. И вот мы мчались к нему по асфальтовому шоссе. Впрочем, нельзя сказать «мчались», потому что в этих больших, с низкой посадкой, широких и очень устойчивых скоростных машинах почти не ощущается скорость. Только тише становится в ней, отрешенней, глуше. Как по вене кровь, течет под цифрами красная жидкость: 60, 80, 100... Пулей проскакивают встречные машины. На ночной фотографии они, как нейтроны, оставляют сплошной светящийся след. А вести машину может даже девяностолетняя леди: всего управления тут — руль, газ и тормоза. Это — детище хороших дорог. Такие дороги строят медленно, но один, раз и надолго. Земля под ними погребена под таким мощным бетонным надгробием, что и не дышит она и не вспучивает ее от разницы летних и зимних температур. И скользят машины, проносятся с ветерком по ровной пустыне асфальта.

Город возникал впереди на огромном пространстве, выше подымались электрические небоскребы в освещенное небо, и мне казалось, я уже видел его шесть лет назад в Соединенных Штатах Америки.

На эстакаде, по которой текли встречные потоки машин, человек в каске и яркой оранжево-желтой робе махал красным флажком, сдерживая движение. Он стоял на возвышении, видный всем, и равномерно и безостановочно махал перед машинами своим флажком. Только когда свет фар ударил в него, стало видно, что это манекен.

[317]

Наш отель — «Холидей Инн». Пока мы приближались к нему, несколько раз возникало в вышине и заслонялось домами неоновое, светящееся, как из зеленого льда выгнутое «Holiday Inn». А позади него на небоскребе стриг темноту счетверенный прожектор: четыре луча, выстреленные в четыре стороны, вращались, мелькали, вращались. Сразу же предстояло нашей делегации первое деловое свидание: встреча с чиновником канадского министерства иностранных дел. И все, что уточняется в таких случаях: программа поездки, города, которые делегация посетит, университеты, в которых будут встречи со студентами и профессорами. И неизменное «no problem» в конце, когда становится ясно, что новых предложений выдвинуто не будет или предложения настолько не связаны с затратами, что принимающей стороне даже приятно удовлетворить их широким жестом: «no problem!»

Это «no problem» уже и в наш язык проникать стало, уже и в Москве слышишь: «Нет проблем!» И жест чуть заморский, владетельный, все и всяческие препятствия отметающий. Ну, не купеческий, разумеется, а современный, цивилизованный, эдакий ко взаимному удовольствию, когда все всё понимают, на недозволенное не посягают и ни у кого никаких проблем.

Дорог миг первый, когда видишь из окна чужой город, а сам еще вроде не здесь — то ли ты еще летишь, то ли прилетел уже, — когда все смешалось и не вполне реальное; этот миг упускать жаль. Я потушил свет у себя в номере, подошел к окну. Сияли внизу огни города, текли огни между огнями. На всем видимом пространстве — ряды продольных и поперечных огней, А вдали... Как от нагретого воздуха колеблются огни свечей в церкви, так от тепла и испарений двухсполовиной-миллионного города мерцало и колебалось слитное сияние крошечных огоньков вдали, то ярких до блеска (каждый — сам бриллиантик), то будто паром заволакивающихся.

Из стеклянных небоскребов, словно заполненных светящимся газом, из бесчисленных светильников, фар, бьющих в пространство, излучалась, источалась, выдыхалась бесследно энергия земли, которую все качают и качают из ее глубин.

Позже во многих городах Канады я видел освещенные небоскребы: и утром, когда еще никого в них нет, и в ра-

[318]

бочие часы, и ночью, когда они пусты. Рассказывают, что канадский министр иностранных дел — не нынешний, а предшественник его — захотел однажды выключить у себя в кабинете свет, уходя. Но он так и не смог этого сделать: не нашел выключателя. Да и нельзя найти того, чего нет: выключатель в кабинете у него не был даже предусмотрен.

Первую беседу с нашей делегацией проводил чиновник министерства иностранных дел мсье Жак Беллег. Он молод, а потому очень официален и старался держаться с молчаливым достоинством. Он недавно вернулся из Британской Колумбии, где сделал первые шаги своей карьеры: климат Британской Колумбии оказался неподходящим для его семимесячной дочки.

Это такой прекрасный возраст, это даже не возраст еще — семимесячная девочка. И запах детский, особенный, когда она — проснувшаяся, теплая, и ты берешь ее на руки. Честно сказать, я даже завидовал ему.

У мсье Беллега очень белая кожа; такая обычно раздражается при бритье. И прекрасная волнистая каштановая, с золотым блеском бородка. Не острая д’артаньяновская, а шкиперская, вокруг всего лица, но щеки и подбородок и вокруг губ выбрито тщательно.

Странную власть имеет над нами звучание самих слов. «Британская Колумбия...» Как будто это не одна из провинций Канады, а все еще заморское колониальное владение. И молодой чиновник, делающий там первые шаги своей карьеры...

У мсье Беллега женственно-белые тонкие пальцы, тихий голос и за стеклами очков в золотой оправе — кроткие глаза, взгляд которых сейчас официален. Мне нравилось посреди разговора — и в этот день, и позднее, когда мы вместе обходили достопримечательности Монреаля, — спрашивать его о дочке. И особая официальность, и столь выраженное достоинство — это от неуверенности в себе.

И оттого еще, что приезд нашей делегации по соглашению о культурном обмене — первый в практике Канады и СССР. В сущности, и практики такой еще нет. И потому излишняя настороженность. Но дети во всех странах — дети. Когда рука семимесячной дочки с мягкими еще ноготками тянет отца за бороду, чье сердце не сожмется сладко? Будь ты чиновник, делающий первые шаги своей дипломатической карьеры, будь ты хоть премьер-министр.

[319]

Через девятнадцать с небольшим дочке мсье Беллега будет уже двадцать лет. Как это много. И как это скоро в жизни. Но он еще слишком молод, чтобы задумываться о таких вещах.

[320]

Цитируется по изд.: Бакланов Г.Я. Избранные произведения в двух томах. Том II. М., 1980, с. 306-320.