Донецк. Кухня в хрущёвке, Киевский район — когда-то, в эпоху непризнанных республик и непризнанной войны, здесь было одно из самых опасных мест в городе. Квартира капитана Александра Сигиды расположена там, где рядом проходила передовая. На эту самую передовую он отправился в 2014-м, взяв себе позывной Захар в честь деда.

«Отцы не взяли автоматы в тот девяносто третий год...» — написал он потом о своей мотивации. Поэзия его жёсткая, прямая, но и образности в ней хватает.

Уже скоро Александру — снова под Красноармейск, туда, где дроны роятся, словно осы.

«У Кинга один из повторяющихся страшных образов — осы, осиный рой. Я вспоминаю об этом, когда мы оказываемся под дронами, и в стихах это будет. Видимо, это какой-то вечный образ», — говорит он, разливая чай.

Сигида был ранен несколько раз. 

У Сигиды есть Telegram-канал, но читателей там немного. Ему не до развития соцсети. И, кстати, не читает он стихи и сослуживцам, как это делают многие начинающие поэты-любители — только некоторым, и то нечасто.

Военные истории про свой «неподражаемый длинный путь» он тоже не рассказывает — понимает, что у каждого воевавшего, да и мирного в Донбассе таких рассказов немало скопилось за годы.

На вопрос, знают ли его боевые товарищи, что он поэт, отвечает утвердительно: «Я же часть денег от продажи сборников пускаю на родную батарею, поэтому в курсе, что я пишу стихи».

Новая книга Сигиды называется «Уходящая раса»: это отсылка к словам из стихотворения Марины Цветаевой об отцах. У неё тоже есть жёсткие строки про людей, которым выпала горькая участь: «Вам, проходящим, В счёт не идущим, Чад не родящим...»Параллель с творчеством поэтессы начала ХХ века он провёл не случайно — в её стихах тоже речь о судьбах поколений. О том же пишет и он — о жизнидетей конца восьмидесятых, выступивших на защиту Донбасса в 2014 году, о поколении, хлебнувшем немало горечи.

Пишет он, как говорит сам, для ценителей поэзии, филологической игры, сложных отсылок. Александр считает свои стихи скорее словесной рудой:

«Мои книги — как сырьё. Я нарублю руды, а потом продаю её. Потом человек может из неё чего-то обработать, чего-то своё сделать. Почему нет?»

Впрочем, его читатели — не только поэты и филологи. «Я пишу для добровольцев, для ополченцев, для правых, а, может, и левых, для неформалов в общем. В первую очередь я нужен как солдат, а не как поэт, как солдат, пишущий стихи», — формулирует свою задачу Александр.

Сигида не очень похож на патриотического поэта в том смысле, который вкладывают в это слово после 2022 года. У него нет танков, пушек в творчестве, а есть Средневековье, колониальные войны, Толкиен, Гумилёв, Юнгер. Хотя ему самому довелось участвовать в событиях, которые уже стали легендарными и историческими, подобных тем, о которых слагают саги и баллады. 

Он везёт меня по Старомихайловке, на линию фронта времён 2014—2015 годов — показывать, где воевал. Мы спускаемся в блиндаж, точнее в то, что когда-то было блиндажом. Брёвна сняли — кто-то забрал на стройматериалы. Печка из бочки, сваренная десять лет назад. Рядом дренажная труба. Два метра щебня и асфальта.

«Четверо нас тут жило: француз, грузин, серб и я. Все добровольцы, которые пришли за ДНР воевать. В ту романтическую эпоху. Рыцарскую даже», — усмехается он.

«Я же по специальности переводчик с испанского, магистр французской филологии, — объясняет он своё пристрастие к рыцарским образам. — Поэтому естественно, что мой литературный бэкграунд касается напрямую культуры Западной Европы, западноевропейской поэзии, любимого Средневековья».

Сигида готов разговаривать часами о символике в литературе Толкиена, известного писателя и медиевиста — даже посвятил ему стихи:

«Сражались мы с Вильгельма гуннами,

Чтоб защитить наш Альбион.

И чемоданами чугунными

Нам разбирали бастион...»

Вспоминает он, конечно, и древнегреческую поэзию. Илиада — десять лет войны. Всё это в некотором роде отражает и теперешние события. Припоминает он и Одиссею: «Это история о том, как человек возвращается домой после войны. Десять лет. Возвратиться никак не может, примерно как многие из нас...»

Где-то далеко, за Курахово, глухо ухает артиллерия, кто-то теми самыми «чемоданами чугунными разбирает бастион».

«Снаряд, если он уже запущен, ничем не собьёшь, — с каким-то удовлетворением говорит Сигида, наверное, думая, что и сейчас, как во времена Гумилёва и Льва Толстого (тоже артиллерийского офицера, кстати), рёв пушек был неотъемлемой частью боя. — Артиллерия останется даже в эпоху дронов».

И видно, что рассуждает он сейчас не как поэт, а как профессиональный военный, который любит своё ремесло.

На вопрос, что изменилось всё же в его жизни за это время, Сигида ненадолго задумывается.

«Как там у Пушкина: «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю». Наверное, больше стал ценить такие моменты риска и неопределённости. Кроме того, мне нравился Николай Степанович Гумилев, и я уже на войне дольше, чем Николай Степанович, намного дольше. Можно сказать, что я от теории продвинулся к практике», — с долей иронии замечает он.

Уже скоро поэту и офицеру Сигиде — снова на линию фронта, командовать артиллерийской батареей, выкрикивать в рацию команды, укрываться от дронов. И он не будет там читать свои стихи — они не для этого. Ведь он просто солдат, солдат, пишущий стихи.