С артистом мы говорили перед самым выходом фильма «Три мушкетера» по легендарному роману Александра Дюма. Василий Семенович, которому было почти 80, сыграл 40-летнего кардинала Ришелье. И в этой роли он был абсолютно органичен, потому что до самого конца сохранял потрясающую форму.

— Василий Семенович, вы сыграли кардинала Ришелье в фильме «Три мушкетера» у Сергея Жигунова. Разница в возрасте с персонажем вас не смущала, когда соглашались на эту роль?

— Да какое значение тут может иметь возраст! Важно, что кардинал Ришелье — фигура мощная. Я всегда любил «Трех мушкетеров» — замечательный роман! По-моему, нет на земле человека, который не любовался бы этой историей и ее героями. Ведь обучение великому принципу «один за всех и все за одного!» начинается именно с этой книги. Конечно, для меня стало неожиданностью, когда Сережа Жигунов предложил мою кандидатуру на роль Ришелье. 

В свое время я хотел сыграть д’Артаньяна, но о таком уже точно поздно мечтать. Кстати, на эту роль нашли замечательного юношу — Риналя Мухаметова, он только в прошлом году окончил МХАТ. Я просто восхищался, глядя на то, как он работает. А моя сегодняшняя роль — его высокопреосвященство кардинал Ришелье... Очень интересная фигура, государственник! Ради Франции он шел на любые компромиссы, на любые гадости. Но именно ради страны, а не для себя. Это испанка-королева заботится исключительно о своих интересах...

— Чем эта картина, на ваш взгляд, будет отличаться от старой, где д’Артаньяна играл Михаил Боярский, а Ришелье — Александр Трофимов?

— Хотя бы тем, что тот фильм был мюзиклом и, чтобы соответствовать жанру, от многих сюжетных линий, которые есть в романе, пришлось отказаться. А Сережа Жигунов максимально собрал все сюжетные линии, все повороты... Очень интересно было с ним работать. Характер у него очень жесткий, это правда. Зато Сережа не только режиссер, но и актер. И не пропускает какие-то важные вещи, на которые режиссеры часто не обращают внимания. Теперь я с нетерпением жду премьеры — очень хочется увидеть, что у нас получилось.

— Василий Семенович, вы в прекрасной физической форме! Что для этого делаете?

— Зарядку по 20 минут каждое утро. Поддерживать форму — это профессиональное. Если актер не хочет с годами превратиться в этакого разжиревшего кабана, он должен следить за своей «физикой». Вы знаете, на какие муки идут актеры, особенно актрисы, когда замечают, что начинают полнеть? Они же понимают, что тем самым отрезают себе возможность получать хорошие роли! Некоторым приходится прикладывать иногда просто героические усилия, чтобы сопротивляться полноте, и таким людям можно только поклониться.

К счастью, я сам к полноте совершенно не склонен. И все-таки расслабляться себе не позволяю. Кроме зарядки, каждое утро разогреваю свой голос, ведь это один из главнейших инструментов актера. Если им каждый день не заниматься, можно в итоге получить такую дикцию, что мама родная тебя не разберет!

— Кстати, насчет дикции. Я знаю, что до какого-то возраста вы заикались...

— Это началось во время войны. Я был отправлен на лето к дедушке с бабушкой на Украину, в деревню Стрымба, и там попал в эвакуацию. Почти на четыре года! Я хорошо помню, как немцы наступали: они катились лавиной, заполняя все пространство до горизонта. Помню, впрочем, и как они отступали потом в 1944-м — кто на машинах, кто бегом. Апрель, грязь, машины завязли, так немцы их не бросили — подожгли... 

Я отлично помню ту апрельскую ночь — пылающие космогонические пожары на фоне черного украинского неба... Но вы спросили о заикании. Один немец, который был на постое в нашей деревне, подарил мне ремень с бляхой. А спустя какое-то время другой немец захотел этот ремень у меня отобрать. Я не отдавал, пытался объяснить, что это подарок. И тогда он выпустил из автомата очередь у меня над головой. Кажется, в шутку, потому что смеялся при этом. Мне было 7 лет. И с тех пор я стал заикаться.

Потом немцы отдали нашу местность румынам, а сами ушли. Тут мне подошло время идти в первый класс, а местную школу перевели на румынский язык. Так я и учился первые три года — по-румынски. В результате по-русски писать почти не умел. Когда после эвакуации пошел в московскую школу, в проверочном диктанте сделал три ошибки в слове «хлеб» — и меня снова отправили к первоклассникам. Пришлось потом несколько раз перепрыгивать из класса в класс, чтобы догнать свое поколение. Но в результате я окончил школу с золотой медалью.

— А вот интересно, румыны чем-то отличались от немцев в качестве оккупантов?

— Отличались. Они не обращались с нами жестоко — чего не было, того не было. Но увлеченно «улучшали украинцам кровь»: за женщинами охотились. И женщины, как только видели румынского солдата, начинали кашлять — мол, больная я. Таких не трогали.

— Многие, кто пережил оккупацию, рассказывают о страшном голоде...

— Естественно, было голодно, да и холодно. На Украине, бывает, снега выпадает метра два. Вот и зимой 1942 года так случилось. Мы, дети, выбегали босиком на двор мочиться — и тут же обратно. Обуться-то было не во что! Но ни разу за все годы оккупации не заболели — ни зимой, ни весной, ни осенью. А все потому, что баба Наталья и дед Иван в кукурузную кашу, которой нас кормили постоянно, потому что больше ничего не было, добавляли толченый чеснок. В то время это было единственное лекарство от всех болезней, но оно работало!

— А как вы избавились от заикания?

— Приехал в Москву в 1944 году, и мама повела меня к врачу. Та велела с утра до вечера петь украинские песни попротяжнее. Я действительно стал петь, и через год мое заикание прошло.

— Родители, пока вы были в оккупации, воевали?

— Нет, они оставались в Москве, потому что на пятый день войны стали инвалидами: мама первой группы, папа — второй. Они на химическом заводе разливали противотанковую жидкость — вручную. В результате полный паралич рук, ног у всех 72 человек, которые выполняли эту работу. Вот такой наш семейный вклад в победу. Мои родители — люди очень простые, они родом из села, окончили три класса на двоих. Но при этом настоящие интеллигенты. Интеллигентный человек — это тот, кто заведомо не будет говорить или делать гадости другим людям. Он просто не сможет, не то воспитание! Вот такими были мои родители — золотое сечение человечества...

— А какое ваше самое яркое воспоминание из мирной жизни, наступившей после окончания войны?

— Да много ярких воспоминаний... Как мы, пацаны из Стрымбы, поехали на крыше военного эшелона в Одессу, когда ее освободили. Это 180 километров, между прочим! Помню, соскочили с поезда, идем по какой-то улице. Тут вдруг на втором этаже одного дома открывается балконная дверь, и появляется тетка с совершенно необъятным задом. Смотрит с балкона вниз и вдруг истошно кричит: «Милиция! Милиция!..» Потом оборачивается к кому-то вглубь квартиры и совсем другим тоном продолжает: «Разве это милиция? Это же сплошные гитлеровцы!» Совершенно одесская такая зарисовка, навсегда врезавшаяся в память.

Еще я помню свое возвращение к родителям. И грандиозное чувство, которое испытывал, когда в ночь с 8 на 9 мая Левитан сказал: капитуляция в Карлсхорсте подписана. Это означало великую победу, и вся Москва ночью высыпала на улицы! Мы, мальчишки, тоже выбежали. Мне было тогда 11 лет. А 24 июня я и другие пацаны из Кожухова целыми стаями бежали на Красную площадь — там шел Парад Победы, фашистские знамена летели на брусчатку. 

А как мы были рады, когда через два года отменили карточки! На Западе они сохранялись еще несколько лет, а у нас уже хлеба было вволю, сколько хочешь... Правда, годы все равно были тяжелыми: столько развелось жулья после войны, столько разбоя... Все вокруг с «перьями» ходили, то и дело кто-то из знакомых в тюрьму попадал. Даже «Бандитский Петербург» — ничто по сравнению с тем временем!

— Это не с тех ли пор у вас шрам на шее?

— Шрам появился раньше, еще до войны. Мне было три года, я играл с подшипником и проглотил из него шарик. Рядом оказался врач, который сделал надрез на горле перочинным ножиком и спас меня. Буквально вытащил с того света! Мальчишки — экспериментаторы, иногда бог знает что делают...

А в бандитские послевоенные годы меня от влияния улицы спасла самодеятельность. Пошли мы однажды с дружком моим Володей Земляникиным по Кожухову гулять. А там — Дворец культуры ЗИЛ. Заглянули — идет спектакль. Про Тома Сойера. Посмотрели — нам жутко понравилось. И мы заявились к руководителю драмкружка Сергею Львовичу Штейну: «Запишите нас!» Нам было по 12—13 лет. В этой студии в том числе мы делали программы по русской классике: из Пушкина, Толстого из «Войны и мира». В композиции Толстого я читал первый выезд Наташи на бал. И до сих пор читаю этот отрывок на концертах, поскольку давно знал его наизусть — я вообще любил классику.

Теперь уже много лет заведую кафедрой сценречи и художественного слова в Щукинском училище. Ко мне приходят прослушиваться школьники, десятиклассники. Я прошу: «Почитай что-то, что ты сам любишь из поэзии». Отвечают: «А нам не задавали»...

— Но сейчас и правда в школах очень мало задают учить стихи...

— Да и нам мало задавали! Просто мы сами как-то любопытствовали! Так вот, в ДК ЗИЛ я занимался до 10-го класса. Там же учились Юрий Васильевич Катин-Ярцев, Вера Васильева, Танечка Шмыга, Игорь Таланкин, Валерий Носик, Володя Земляникин и другие. Вскоре я снова встретился со многими из них в Вахтанговском училище...

— Но до училища вы сначала поступили на журфак...

— Так мне посоветовали старшие: «Вась, поступи в университет, поучись, наберись культуры. А потом уж пойдешь в актеры». Ну и отнес я на журфак свою медаль. Был принят, поучился около месяца, а потом уехал сниматься в своем первом фильме «Аттестат зрелости». Когда вернулся, сдал экзамены за первый семестр, да и забрал документы, чтобы подать их в Вахтанговское. Курсом, на который я попросился среди года, руководила Цецилия Львовна Мансурова. Мне велели выйти на сцену. Предварили мое выступление так: «Сейчас мальчик нам что-то прочитает». Мальчик вышел и почитал из «Войны и мира» и много чего из Пушкина. Мансурова сказала: «Я беру его немедленно! А то у меня на курсе нет героя-любовника». К счастью, ее не испугала украинская мелодика речи, доставшаяся мне от родителей. Впрочем, в институте я сумел от нее избавиться...

— На курсе Мансуровой вы познакомились с Татьяной Самойловой, вашей первой женой...

— Да. Когда я поступил, она уже там училась. Но я ни в коем случае не хотел бы ее обсуждать...

С высоты моего возраста кажутся важными и судьбоносными совсем другие вещи. Те моменты, в которых твоя собственная жизнь переплелась с историей страны... Вот я, к примеру, как самое дорогое воспоминание храню в памяти тот день, когда мы репетировали на четвертом этаже Вахтанговского театра и вдруг к нам вбежал его директор совершенно белого цвета с криком: «Гагарин в космосе!» На миг все застыли, а потом бросились на улицу. Весь Арбат был через минуту заполнен! Это напоминало то, что происходило после объявления победы в войне: всеобщее ликование, гордость!

— Ну вы-то, сыграв в «Алых парусах», уже тогда были кумиром не многим меньше Гагарина... А уж после фильма «Офицеры» ваши поклонники, а особенно поклонницы, исчислялись миллионами! Правду говорят, что, когда вы отдыхали в Сочи, весь пляж становился пустым — только вокруг вашего лежака образовывался страшный ажиотаж, женщины боролись за места вокруг?..

— Да чушь все это. Легенды.

— Но вы же могли возгордиться. Вы же были кумиром, героем.

— Нет. Я способен возгордиться только хорошо сыгранной ролью. А когда на улице люди пристают, чтобы я сфотографировался с ними, никакой гордости не испытываю. Наоборот, злюсь, бешусь. Бывает, надо ехать куда-то в поезде. Заходишь в вагон, и всем хочется поговорить. Жуть! В такие моменты я убеждаю себя: а вот отними у меня все это, и завтра не узнает никто, на спектакль не придут, роли перестанут замечать. Разве хорошо мне будет? И я беру себя в руки и веду себя поприличнее. Делаю, что меня просят. Это же часть профессии! Я и студентам своим эти вещи так же объясняю...

— Сыновья не пошли по вашим стопам и актерами не стали...

— В отношениях с детьми важно совсем другое. Мои собственные научили меня самому главному в жизни — отвечать за них. Ведь какими станут дети, мерзавцами или настоящими людьми, зависит только от родителей. Никогда не думал, что из-за некоторых их неудач придется так убиваться, так на стенку лезть. Страшнее ничего нет, когда твой ребенок вдруг начинает совсем другим, чем ты, воздухом дышать, — это не дай бог! Но в какой-то момент так случается в каждой семье. Конфликт отцов и детей. К счастью, он проходящий. Трудный момент взросления детей просто нужно пережить...

— Из кого состоит теперь ваша семья?

— Из пяти единиц: жены, двух сыновей, внучки и собаки. Внучке Ане сейчас уже 9 лет, она живет в Архангельске, но приезжает к нам на каникулы. Водим ее здесь по театрам — это такое удовольствие! Еще у нас любимое существо в доме — наша собака породы йоркширский терьер, совсем крохотного размера. Однажды вывожу его гулять, а навстречу — старый человек, весь в орденах. Смотрит на нас и строго так спрашивает: «Почему собака без намордника?» Я захохотал, а старик говорит: «Ну слава богу, рассмешил Ланового...»

— Вы действительно производите впечатление человека очень серьезного, которого трудно рассмешить...

— Видели бы вы меня на днях в Смоленске... Мы там играли спектакль «Последние луны» в паре с Леночкой Сотниковой. Ее героиня — жена моего героя — умерла 40 лет назад, но она является ему то ли в мечтах, то ли в видениях. И вот сын отправляет моего героя в дом престарелых, и тот прощается с умершей женой, зная, что видит ее в последний раз. Трагическая ситуация!

Он говорит:

— Могу поставить тебе музыку на прощание, если хочешь.

Она отвечает:

— Да.

Он:

— Луи Армстронга?.. — потому что это был ее любимый музыкант.

И вот идет эта сцена, а я напрочь забываю фамилию Армстронг. И говорю: «Твоего Луя?» Все! Дальше пошел сплошной хохот, весь серьез пропал! Зрители-то в зале ничего и не заметили, а мы с Леной просто давились от смеха и не могли остановиться.

— А вот интересно, вы аскет или гедонист? Много вам нужно для комфорта?

— Я аскет, абсолютный. Могу обходиться самым малым. Одежда меня вообще никогда не интересовала — за исключением той, в которой надо выходить на сцену. Еда тоже. Если жены нет дома, значит, сам все сделаю.

— Вы сейчас в кино где-нибудь снимаетесь?

— Совсем недавно закончил съемки в одном сериале. Вообще-то это необычно для меня — я никогда не соглашаюсь на сериалы. Но когда мне позвонили и сказали, что снимается фильм о блокаде, не смог отказать. Сюжет там потрясающий: влюбленные мальчик и девочка 12—13 лет в блокаду потеряли друг друга. И вот проходит 30, 40 лет, а они все продолжают искать. И находят друг друга уже в старости. Меня, конечно, подкупило, что моей партнершей будет Алиса Фрейндлих. Я ее очень люблю, она просто замечательный человек и актриса. В общем, мы сыграли с ней эту сцену. Слов у нас не было, только пантомима и глаза. Пять минут. Это дорогого стоит!

Вообще, я не могу гневить Бога — в отношении работы он меня щедро одарил. Я даже не мечтал такие роли сыграть, какие мне доставались: Павка Корчагин, Вронский, Артур Грей, Иван Варавва, даже Анатоль Курагин, хотя я бы предпочел сыграть князя Андрея. Не сыграл, но зато записал аудиодиск из «Войны и мира» — 6 часов, и все главы с князем Андреем.

— Не говоря уж о «Трех мушкетерах». Наверняка и внучка ваша будет их смотреть.

— А внучка всегда смотрит все, в чем я снимаюсь. Недавно звонит мне:

— Деда, по телевизору опять показывали «Офицеров». Я смотрела, а бабушка рыдала. Чего она рыдает-то, деда?

Ну что тут можно объяснить? Пришлось ответить:

— Потом поймешь...

Беседовала Наталья Николайчик. 2013 год