Античные сюжеты проникли в европейскую культуру раньше всех прочих мифов. Во многом благодаря монастырям, которые в Средние века были центром учёности; именно там сохранились переводы Платона, Аристотеля и других авторов, полные в том числе отсылок на легенды и эпос. Кстати, многие из этих текстов дошли до Европы лишь благодаря их ещё более ранним арабским переводам и уже в таком виде попали в монастыри.

Потому к началу эпохи Возрождения (примерно XIV век) для образованного человека было нормой знать античное наследие во всех проявлениях: от философских школ до легендариума. В целом использовать отсылки к античности было модно. Всё равно что сейчас общаться с помощью мемов или вклинивать в тексты поп-культурные пасхалки. Все понимали, улыбались и думали: «Ай да шельма, ай к месту вставил!»

Неудивительно, допустим, что одним из бестселлеров XVII века стали «Приключения Телемака» Франсуа Фенелона, включавшие элементы романа-воспитания, но построенные полностью на античном фундаменте. Богиня мудрости Минерва здесь сопровождает сына Одиссея и даёт ему всяческие наставления. Но это мы копнули как-то слишком глубоко. Надо быть банальнее: возьмите наше всё, Пушкина! Его поэзия и проза пестрит реверансами в сторону античности — на уровне образов, метафор. Об этом есть даже отдельные научные работы.

В целом цитатой одной из них — простите душнильство! — можно подвести черту в этом блоке о чисто «номинальном» использовании знакомых мифов и сюжетов:

«Сперва античность понималась Пушкиным только внешне, с той лишь её стороны, которая в культурном быту европейского “образованного общества” конца XVIII и начала XIX века получает наиболее ясное своё выражение в условной символике античных мифологических образов. Такой условной символики полна тогдашняя литература — как западная, так и наша. Это стилистическая аппаратура эпохи».

Чем больше в достоянии общественности оказывалось знаний об античности — повседневности, жреческих ритуалах, военных достижениях, — тем чаще авторы начинали обращаться к классическому историческому роману в античном антураже, подсвечивая при этом самые разные стороны жизни. Однако надо оговориться: как и в любой хорошей исторической прозе, здесь выбранная эпоха зачастую становилось полем для разговора о современности. Этаким ареопагом, куда можно выйти с хвалебной или обвинительной речью — всё в духе античных ораторов. Иногда же исторический сеттинг оставался просто красивым антуражем, если автор был очарован эпохой или играл в исследователя.

Ясное дело, в голову сразу приходит «Спартак» — эпическое римское полотно, практически брутальный литературный боевик. Однако есть книги и более нишевые. Опять же, повторимся: авторы подсвечивали и более узкие сферы жизни. «Алкамен — театральный мальчик» Александра Говорова — советское подростковое приключение, посвящённое закулисью античного театра. Современные авторы тоже продолжают эту традицию и в жанровой литературе.

В издательстве «Аркадия» выходила серия Данилы Комастри Монтанари «Патриций» о расследованиях собственно патриция в разных уголках Рима... Ну и, конечно, остросоциальная проза не отстаёт: от «Дома волчиц» Элоди Харпер (который, увы, из хорошего романа превратился в трилогию в духе мыльной оперы по второму каналу) до одной из главных переводных новинок предыдущего года — «Славных подвигов». Книги о том, как искусство спасает и объединяет даже в тёмные времена.

Ещё в начале XX века писатели начали постепенно бесшовно — или почти бесшовно — интегрировать античные сюжеты в современный им контекст, чтобы отыскать ответы на самые будоражащие вопросы: куда катится Европа? Можно ли продолжать верить в бога после всех мировых потрясений? В таком подходе нет ничего нового, ведь миф помогает найти ответы на глобальные экзистенциальные вопросы. Это одна из его функций. Отсюда и его ликвидность — возможность встроиться в любой контекст.

И вдруг будто на руку писателям зацвёл психоанализ. Подстёгивает: да, да, давайте новые, психологические трактовки мифам! Ищите мифологические паттерны в мышлении ваших современников! В это плавильном котле рождаются «Портрет Дориана Грея» Уайльда (миф о Нарциссе и не только), «Пигмалион» Шоу (построен на одноимённом мифе о несчастном скульпторе), «Волшебная гора» Манна (там много вакхических мотивов) и, конечно, «Улисс» Джойса, куда же без него.

Просто смещаются акценты — круг вопросов, на которые писатели ищут ответы, сужается:

• в «Земле под её ногами» Салмана Рушди, где миф об Орфее и Эвридике сливается с культурой поп-музыки, центральными становятся рассуждения о поиске идентичности;

• в «Тайной истории» Донны Тартт, где дионисийский культ занимает центральное место, речь идёт об отчуждении и о закрытых сообществах;

• в «Непобедимом солнце» Виктора Пелевина, построенном вокруг культа римского бога Митры, всё сводится к иллюзорности бытия и осмыслении ковида;

• в «Протагонисте» Ася Володина пересобирает театральный канон, чтобы поговорить об одиночестве и отчуждении — тут неизбежны перекликания с Тартт.

Миф становится ключом, открывающим ящичек Пандоры с волнующими писателя вопросами. Менее глобальными, чем век назад, но важными и актуальными: сейчас ведь всё уходит в сторону сужения, глокализации. И ключей этих, разных форм и размеров, пруд пруди — спасибо богатому античному наследию.

Литература всегда существует в связке с общественным запросом. Как только появляются новые общественные веяния, она реагирует, меняется. Примерно с нулевых годов мы приучились ставить под вопросы базовые постулаты морали и этики, стали переворачивать привычные модели поведения, общественного устройства. И вот пожалуйста — литература отреагировала.

Урсула Ле Гуин, культовый автор фэнтези, в «Лавинии» пересказывает события «Энеиды» Вергилия от лица героини, которой в оригинале посвящено всего несколько строк. В «Молчании женщин» Пэт Баркер читатель смотрит на Троянскую войну глазами жриц, рабынь и жён героев. В «Цирцее» Мадлен Миллер по-новому рассказана история «злодейки» из «Одиссеи».

Несколько лет назад издательство «МИФ» не останавливаясь выпускало целую серию романов-перевёртышей: «Дитя Афины» — миф о Персее и Медузе Горгоне глазами Медузы; «Пряжа Пенелопы» — история об Итаке без Одиссея глазами его супруги... Тенденция налицо, и только в редких случаях такой «перевёртыш» оказывается несколько другим, не феминистическим. Допустим, в «Мифах» Стивена Фрая: автор просто выбирает новую точку обзора и на классические сюжеты. И меняет манеру повествования: уходит от высокопарного эпоса к юмору.

В фэнтези античное наследие служит прекрасным подспорьем для создания вселенных: авторы либо используют законы рационализированного мифотворчества, чтобы выстроить собственные миры, либо хватают элементы из разных легенд, смешивают, взбалтывают и получают коктейль необходимой консистенции. Боги могут внезапно оказываться частью современного мира, как в легендарном «Перси Джексоне» или, допустим, в трилогии российской писательницы Мэй «Боги в свете неона». Иногда они могут преследовать обезумевших героев, как в «Последних днях» Тима Пауэрса, финальном томе «Трилогии сдвигов».

Его эпическая «Сарантийская мозаика» вдохновлена разделённой надвое Римской империей. Первоисточник читается во всём: в социальном устройстве городов, развлечениях (типа гонок на колесницах) и богах, одновременно похожих на античные прообразы и непохожих. По такому же принципу работает «Тигана» Кея, где в центральном божестве узнаётся Дионис-винодел. Методы Кея использует и Генри Лайон Олди в «Ахейском цикле» — культовой фэнтези-серии о (почти) богах и героях Греции.

И так продолжать можно долго. Рецептов на самом-то деле куда больше пяти, но пришлось всё немного ужать, упростить. Античное наследие тем и прекрасно, что, по сути, вечно — и говорить о нём и переосмыслять его можно, без шуток, бесконечно. А уж насколько хорошим получится это переосмысление, зависит только от рук творца.