Александр Беляев

Редакция по традиции осведомилась, когда будет готово мое эссе для заключительной полосы номера, но мне захотелось на сей раз дать слово одному вполне замечательному, однако не слишком известному у нас японскому писателю, который лично мне очень нравится, — иначе я ни за что не стал бы переводить этот текст.

Сётаро Ясуока (1920–2013) — лауреат премий Акутагавы и Кавабаты; в 2001 году император Японии вручил ему Орден культуры. На русский язык прозу Ясуоки около сорока лет назад переводил Владимир Гривнин¹; с тех пор она не переиздавалась. Старшая дочь писателя, славист Харуко Ясуока, переводила на японский произведения Гончарова и Достоевского, а также поэму Венички Ерофеева «Москва — Петушки».

Это эссе взято из сборника эссеистики под названием «Размышления ленивца» (1973). Иллюстрация на суперобложке сборника — Сёдзи Ямафудзи.

Александр Беляев

Сётаро Ясуока

Один американец, знакомый с моими творениями, как-то заметил, что у меня в прозе невероятно много всяких запахов. Конфузясь и с трудом подбирая слова, он говорил: «В вашей прозе очень много запахов. Допустим, некто входит в комнату — и сразу мы ощущаем ее ароматы, или же стоит кому-то из персонажей просто появиться — и тут же речь о том, чем от него пахло. Мне, честно говоря, когда я это читаю, становится не по себе. Мы, американцы, обычно о таких вещах не пишем, а у вас это как будто бы само собой разумеется».

Ну и ну, подумал я. И не то чтобы согласился — скорее почувствовал, что тут и в самом деле кроется какое-то фундаментальное различие между «нами» и «ими».

Нам, японцам, представители Запада кажутся намагусай². Или же батакусай³ : не знаю точно, откуда и с каких пор вошло в употребление это слово, но означает оно кисло-сладкую смесь запахов молока, сахара и сигарного дыма: от этой смеси делается тошно чуть ли не до головной боли. Вероятно, каким-то японцам начала периода Мэйдзи ⁴, оказавшимся в тех кварталах, где селились иностранцы, показалось, что масло пахнет именно так.

Теперь-то уже и масло, и сыр прочно вошли в нашу жизнь, и слово батакусай звучит скорее похвалой, выражает симпатию ко всему иностранному. Однако экзотизм этого слова всё равно подчеркивает разницу и говорит скорее о различии во взглядах и восприятии. То же касается и чувств иностранцев по отношению к нам. С их точки зрения мы сами намагусай.

Мне вспоминается тот день, когда я вернулся из Америки, в которой прожил полгода; я взял такси от аэропорта Ханэда до Оомори и по дороге впервые за долгое время почуял запах рыбы. В Америке воздух сухой, даже кожу покалывает, а в Японии влажный, теплым ветерком обдувает, и кожа от этого становится как будто бы маслянистая. А тут еще и рыбьими потрохами потянуло! Что-то слышится родное!

Обложка сборника «Записки ленивца» (1973). Илл. Сёдзи Ямафудзи

Вероятно, всякий японец, кому приходилось снимать жилье за рубежом, наталкивался на ограничение: «Японцы жарят рыбу в помещении, а это доставляет неудобства окружающим». Такие слова, которым не возразить, будто отрицают самую суть нашего японского существования, такое лично у меня было ощущение. Открытым текстом говорится: мы и люди Запада принадлежим к качественно различным типам, мы инородны друг другу. В тот день в Ханэда я наконец-то смог вдохнуть полной грудью, рыбный воздух наполнил мне легкие, и я выдохнул с облегчением: «Наконец-то я дома! Теперь-то уж я нажрусь жареной рыбы до отвала и никому этим не причиню неудобств!».

Однако людям Запада, впервые приехавшим в Японию, судя по всему, те же самые запахи представляются отвратительными. Когда я услышал историю о том, как одна жена американского военного во время оккупации так ни разу и не попробовала японской пищи, я подумал, что меня разыгрывают. Неважно, будь то овощи или яйца, лишь бы только американского производства, то есть только те товары, которые продаются исключительно в специальных магазинах для американцев, всё прочее эту даму не устраивало.

«Если Япония вызывает у вас неприязнь до такой степени, тогда почему бы вам немедленно не убраться восвояси?» — подумал я.

В отличие от кур, выросших на комбикорме, домашние куры в Японии того времени и в самом деле несли яйца, от которых пахло рыбой. Даже говядина для японского блюда под названием скияки, и та отдавала рыбой. Лично мне по вкусу яйца местных, домашних кур, да и что касается мяса, если выбирать между американским, напоминающим по своим качествам подошву, и японской мраморной говядиной из Мацусака, то выбор очевиден. Вероятно, тут-то и сказывается моя «японскость».

В Америке всего однажды мне довелось попробовать по-настоящему потрясающее мясо. Дело было на одном ранчо. Хозяин угостил меня зажаренным на вертеле теленком, которого только-только закололи. Мясо было до того мягким, что никакого ножа не требовалось. Откусив солидный кусок, я почувствовал, как мясо буквально лопается с хрустом у меня во рту, распространяя при этом благоуханный, травянистый аромат. Кругом зима, снег, темень, и вдруг — будто солнце проступило. Да, в Японии такого мяса не отведаешь.

Из всех пяти чувств именно обоняние ближе всего к телесному. С виду между нами, китайцами и корейцами особых различий нет, но если говорить о том, на что нельзя не обратить внимания, — так это присущий китайцам и корейцам запах чеснока. Запах выдает: он слишком откровенен, а смотря по ситуации, быть может, даже и непристоен, неприличен. Реакция того американца, читавшего мою прозу, дескать, «описания запахов слишком откровенные» — вполне естественна — что тут говорить. И ровно в силу этой причины я непременно продолжу внимательно относиться к запахам и обонянию.

Невозможно сказать, кто более чувствителен к запахам: мы или они. Воспринимаемые нами типы и разновидности запахов различны. Кто-то может быть безразличен даже к запаху собственного тела, а у кого-то повышенная чувствительность к окружающим ароматам.

Сётаро Ясуока

---

¹ Ясуока С. Хрустальный башмачок: Повесть и рассказы. Сборник / Перевод, составление и предисловие Владимира Гривнина. — М.: Радуга, 1984. В книгу вошли повесть «Морской пейзаж» и рассказы «Безрукавка и пёс», «Дождь», «Дурная компания», «Жена ростовщика», «Зов прерий», «Ночной прибой», «Одинокий остров», «Хрустальный башмачок» и «Цирковая лошадь». — Здесь и далее прим. А. Беляева.

² Намагусай означает «пахнущее кровью, сырым мясом, убоиной». Этим же словом обозначается некто подозрительный, увлеченный человеческими страстями, падший монах.

³ Впервые я встретился с этим словом в связи с Харуки Мураками. Приведу фрагмент из послесловия переводчика Дмитрия Коваленина: «Старики-японцы не любят его. Молодежь — боготворит. И те, и другие — фактически за одно и то же: прежде всего, от него <…> „слишком воняет маслом“. Японское выражение „бата-кусай“ (воняющий маслом) у нации, традиционно не употребляющей в пищу молоко, означает всё прозападное, вычурно-неяпонское, пришлое, чужое». В переводе романа «Восток есть Восток» Т. Корагессана Бойла мне попалось слово «маслоед». Этот переводческий неологизм мне кажется очень точно передает пренебрежительность и уничижительность по отношению к тем, от кого «несет маслом».

⁴ Период Мэйдзи (1868–1912) связан с появлением в Японии массы всего европейского, завозного, «западного», в том числе из области гастрономии. См. книгу Александра Николаевича Мещерякова «Император Мэйдзи и его Япония» (премия «Просветитель» за 2012 год).