Контуры миропорядка иногда складываются из цепочки исключений, которые со временем начинают восприниматься как правило. Так возникла идея гуманитарной интервенции: ее адепты считают, что международное сообщество вправе вмешаться во внутренние дела государства, если оно не способно или не желает защитить собственных граждан.

Весной 1991 года после поражения Ирака в Первой войне в Заливе сотни тысяч курдов бежали к границам Турции и Ирана. Турция не хотела превращаться в страну постоянного убежища и координацию работы с беженцами поручили 46-летнему американскому специалисту по обществам в кризисе Фреду Кьюни. Будучи по образованию инженером по городскому планированию, он к тому моменту имел двадцатилетний опыт работы в зонах гуманитарных катастроф в Нигерии, Камбодже и Центральной Америке. Вместо перспективы многолетнего содержания лагерей беженцев Кьюни предложил вернуть людей домой: под прикрытием западной коалиции и режима бесполетной зоны на севере Ирака были созданы транзитные лагеря и коридоры снабжения, которые за два-три месяца позволили оправить домой примерно полмиллиона курдов. Юридической доктрины для такой практики еще не было, но впервые и успешно было опробовано сочетание гуманитарной логистики с военной защитой.

Через три года мир упустил возможность воспользоваться им в Руанде: во время геноцида тутси Совбез ООН сократил свой миротворческий контингент в регионе, и за 100 дней погибли, по разным оценкам, от 500 тыс. до 800 тыс. человек. Год спустя в Сребренице (ныне Босния и Герцеговина) голландские миротворцы фактически присутствовали при уничтожении боснийских мусульман в анклаве, который ООН объявила безопасной зоной.

Сам Кьюни объяснял эксцессы тем, что гуманитарные операции возможны не тогда, когда моральная необходимость возникает сама по себе, а тогда, когда она совпадает с политическими интересами и готовностью реагировать на зло. Генсек ООН Кофи Аннан в 1999 году поставил вопрос прямо: если гуманитарная интервенция недопустима как посягательство на суверенитет, то как реагировать на ситуации, подобные тем, что сложились в Руанде и Сребренице? Вокруг этого и складывалась дальнейшая полемика: возникает ли обязанность действовать при угрозе геноцида, может ли субъектом этой обязанности считаться мировое сообщество и насколько такие операции легитимны, если сообщество не демонстрирует единства.

Остается нерешенным и вопрос о том, кто может инициировать гуманитарную интервенцию. В 1978–1979 годах, задолго до первой войны в Заливе, социалистический Вьетнам вторгся в Камбоджу, сверг режим Пол Пота и остановил геноцид, по масштабу значительно превосходивший трагедию 1994 года в Руанде. Однако на Западе в прессе и комментариях большинства дипломатов эта война так и осталась «агрессией», а не гуманитарной интервенцией. В то же время, когда военное вмешательство, мотивированное гуманитарными соображениями, но не опирающееся на мандат ООН, предпринимали западные державы, статус «гуманитарной интервенции» присваивался почти автоматически. В 1999 году страны НАТО начали бомбить Югославию без санкции ООН, объяснив это необходимостью предотвратить гуманитарную катастрофу в Косово.

В 2001 году Международная комиссия по вмешательству и государственному суверенитету, в которую вошли представители Канады, США, Алжира, Австралии, Германии, Южной Африки, Филиппин, Индии, Гватемалы, Швейцарии и России, сформулировала концепцию «ответственность защищать» (Responsibility to Protect).

Согласно концепции, государство обязано само защищать свое население от геноцида, военных преступлений и этнических чисток.

Если правительство с этой обязанностью не справляется, ответственность переходит к мировому сообществу. В 2005 году концепцию одобрила и приняла ООН.

Испытанием для новой нормы стала Ливия, но, в отличие от Ирака, здесь не было ни лагерей, ни коридоров, ни другой гуманитарной логистики, только авиаудары. В марте 2011 года Совбез ООН разрешил применение «всех необходимых мер» для защиты гражданского населения, но операция сразу превратилась в поддержку сторонников смены режима Муаммара Каддафи. После этого Россия и Китай перестали верить в «гуманитарный мандат» и заблокировали аналогичные решения по Сирии. Кризис в этой стране в итоге все равно привел к иностранному вмешательству, но оно уже не позиционировалось как гуманитарная интервенция.

Сам Кьюни, можно сказать, убедился в избирательности метода, у истоков которого стоял. В 1995 году он на свой страх и риск попытался организовать гуманитарное перемирие в ходе конфликта в Чечне, в том числе опираясь на методы, успешно испытанные в Ираке. Не получив мандата ни от ООН, ни от Госдепа, ни от российских властей, он в итоге оказался в руках боевиков и был убит. Тела его так и не нашли. Президент США Билл Клинтон несколько лет спустя удостоил семью Кьюни премии Элеоноры Рузвельт за достижения в области защиты прав человека.

Доктрина гуманитарных интервенций остается в состоянии, которое честнее всего назвать квантовым: она одновременно вездесуща и мертва — в зависимости от того, кто на нее смотрит. О ней вспоминают, когда вмешательство политически обоснованно, и забывают, когда оно неудобно или нецелесообразно. Доказанная этническая чистка рохинджа в Мьянме, признанный Госдепартаментом в 2004 году геноцид в Дарфуре, ситуация в секторе Газа и других зонах конфликтов из года в год напоминают, что суверенитет больше не абсолютен, но пределы его условности определяются не общим правилом и не уровнем задокументированного насилия, а балансом сил на мировой арене.

Дмитрий Сотак