Турция, Саудовская Аравия и Пакистан перевели в договорную плоскость то, что на протяжении последнего года оставалось предметом многочисленных разговоров и консультаций: 7 августа в Мекке стороны подписали соглашение о совместной обороне, фактически закрепив принцип коллективного ответа: нападение на одного участника будет рассматриваться как нападение на всех троих.

Формулировка напоминает пятую статью Североатлантического договора, хотя до «исламского НАТО» новой конструкции еще далеко: не ясны механизмы принятия решений и объем обязательств. Зато политический сигнал вполне прозрачен: три крупные мусульманские державы больше не хотят полагаться исключительно на внешнего гаранта безопасности.

Еще в январе министр иностранных дел Турции Хакан Фидан говорил о необходимости более широкой региональной платформы безопасности, в которой государства региона должны сами договариваться друг с другом. Тогда же стало известно, что проект трехстороннего соглашения обсуждается около десяти месяцев. Иными словами, Турция не просто «присоединилась» к саудовско-пакистанскому тандему — она давно пыталась превратить двусторонний формат в более широкую конфигурацию. Причем видение Реджепа Тайипа Эрдогана, по словам Хакана Фидана, предполагало именно «инклюзивную платформу» с участием большего числа региональных государств.

Основа была готова заранее. В сентябре 2025 года Эр-Рияд и Исламабад заключили «Стратегическое соглашение о взаимной обороне» с почти той же формулой: агрессия против одной стороны считается агрессией против обеих. Для Пакистана и Саудовской Аравии это стало юридическим оформлением многолетней военной кооперации, зародившейся еще в середине прошлого века. С Турцией у Пакистана такой статьи не было, но практическое взаимодействие развивалось десятилетиями: совместные учения проводятся с 1998 года, а в феврале 2025-го Анкара и Исламабад подписали 24 соглашения, в том числе по отдельным направлениям военного сотрудничества.

Поэтому следующий вопрос в том, будет ли вместо троих четверо. Наиболее очевидный кандидат на сегодняшний день — Египет.

Весной 2026 года Каир, Эр-Рияд, Анкара и Исламабад уже начали взаимодействовать в четырехстороннем формате: 19 марта министры иностранных дел четырех стран встретились в Эр-Рияде. Формального решения Египта о вступлении пока нет, и считать его предрешенным рано. Но политическая инфраструктура для расширения существует. Тем более что Египет, Турция и Пакистан вместе с Саудовской Аравией еще с 2015 года входят в исламскую военную коалицию по борьбе с терроризмом, хотя та никогда не была системой коллективной обороны.

Против кого новый союз? Официальный ответ: не против кого конкретно. Турецкая сторона специально подчеркивает оборонительный характер соглашения и его открытость для других государств региона. Неофициальный ответ значительно сложнее. В договоре одновременно читаются и иранский, и израильский факторы, а над ними и растущее недоверие к способности США оставаться единственным гарантом безопасности.

Назвать пакт прежде всего антииранским было бы упрощением. Саудовская Аравия имеет к Тегерану длинный список претензий, который в 2026 году стал еще длиннее: удары Ирана и союзных ему сил затронули королевство, а иранские атаки достигали расположенных на саудовской территории американских объектов. Для Эр-Рияда это болезненно не только как вопрос отношений с Ираном, но и как демонстрация уязвимости американского «зонтика». При этом Саудовская Аравия продолжает искать деэскалацию с Тегераном. Прямая большая война с Ираном означала бы угрозу нефтяной инфраструктуре, инвестиционным проектам и всей логике амбициозного проекта «Видения 2030», поэтому Эр-Рияду значительно выгоднее сдерживание, чем война.

Остается вопрос, как далеко участники соглашения готовы идти на практике. За последние месяцы Саудовская Аравия неоднократно подвергалась ударам Ирана и йеменских хуситов, хотя договор о взаимной обороне с Пакистаном уже действовал. Исламабад усилил военное присутствие в королевстве, но прямого вступления в конфликт избегал. Это демонстрирует разницу между декларацией о коллективной обороне и готовностью автоматически превращать чужую войну в собственную.

Пакистан точно не выглядит государством, готовящимся к фронту против Ирана. У двух стран общая граница, растущая экономическая повестка и постоянный диалог по безопасности.

В июне этого года президенты Пакистана и Ирана вновь подтвердили курс на укрепление отношений, а Исламабад в течение нынешнего кризиса публично выступал за суверенитет и территориальную целостность Ирана и пытался играть посредническую роль. В пакистанской политической среде куда легче обнаружить солидарность с Ираном перед лицом внешнего давления, чем общественный запрос на войну с ним.

Турецкая позиция еще интереснее. Анкара конкурирует с Тегераном в регионе, но эта конкуренция десятилетиями уживается с торговлей, дипломатией и совпадающими интересами в вопросе курдских вооруженных организаций. Кроме того, Турция сыграла заметную роль в блокировании идеи использовать курдские формирования для наземного давления на Иран. Это довольно хорошо показывает пределы турецко-иранского соперничества: ослабление Тегерана Анкаре в каких-то вопросах может быть выгодно, распад Ирана и возникновение нового очага нестабильности у турецких границ уже совершенно нет.

Однако и обратная крайность была бы ошибкой. Ни Турция, ни Саудовская Аравия, ни Пакистан не заинтересованы в том, чтобы Иран вышел из нынешнего противостояния безусловным победителем. Если Тегеран сумеет превратить войну с американо-израильским тандемом в долговременное усиление своего влияния, его переговорные ставки в регионе стремительно вырастут. Это тот самый случай, когда соседям не нужно поражение Ирана, но и его чрезмерное усиление им тоже ни к чему. Для них наиболее комфортен Иран достаточно сильный, чтобы не рухнуть, но недостаточно сильный, чтобы единолично диктовать правила всему региону.

И вот здесь появляется Израиль. Именно он сегодня является редким раздражителем, одновременно объединяющим все три стороны нового союза.

До 7 октября 2023 года Саудовская Аравия действительно двигалась в сторону возможной нормализации отношений с Израилем, следующего большого расширения «Авраамовых соглашений» после ОАЭ, Бахрейна и других участников. Война в Газе радикально изменила политическую цену такого шага. Уже в 2026 году Эр-Рияд вновь публично заявил, что нормализации не будет без ясного и убедительного пути к созданию независимого палестинского государства. Турция находится с Израилем в состоянии глубокого политического конфликта, а Пакистан Израиль вообще не признает как государство. Поэтому в политическом смысле израильский фактор для нового союза сегодня по меньшей мере не слабее иранского, а как объединяющий мотив, вероятно, даже сильнее.

Наконец, есть фактор Дональда Трампа и США. События 2026 года заставили региональные элиты задать неприятный вопрос: если американские объекты в Персидском заливе сами становятся целями и несут потери, насколько надежна прежняя модель, в которой безопасность обеспечивалась прежде всего через союз с Вашингтоном? Да, американское военное присутствие никуда не исчезло, но его способность гарантировать партнерам абсолютную неуязвимость оказалась явно переоценена.

Это не означает разрыва с Вашингтоном. Турция остается членом НАТО, Саудовская Аравия и Пакистан сохраняют тесные отношения с США. Речь идет скорее о страховке на случай, если американской защиты однажды окажется меньше, чем американских обещаний. В этом смысле Мекканское соглашение — еще один симптом постепенного перехода Ближнего Востока от системы, построенной вокруг одного внешнего гаранта, к более сложному балансу региональных центров силы.

Поэтому новый пакт правильнее считать не просто «союзом против Ирана» и не исключительно «анти-Израилем», а попыткой трех держав создать собственный центр силы между Ираном, Израилем и США.

Саудовская Аравия дает капитал и политический вес арабского мира, Турция — одну из крупнейших армий НАТО и развитую оборонную промышленность, Пакистан — крупные вооруженные силы и статус единственной ядерной державы исламского мира.

Присоединение Египта способно качественно изменить масштаб этой конструкции: тогда разговоры об «исламском НАТО» начнут приобретать уже вполне осязаемые политические очертания. А если вслед за Каиром появятся другие участники, речь может пойти уже о попытке создать самостоятельную мусульманскую архитектуру безопасности — и не обязательно против кого-то одного, а прежде всего для того, чтобы больше не зависеть полностью ни от Вашингтона, ни от меняющегося соотношения сил между Тегераном и Тель-Авивом.

Пока же перед нами скорее начало региональной страховочной системы: три государства, каждое со своими страхами и амбициями, решили, что встречать следующую ближневосточную бурю поодиночке становится слишком дорого.

Фархад Ибрагимов, преподаватель экономического факультета РУДН, эксперт Финансового университета при правительстве РФ