Маленький симптом большой болезни

Я давно писал для себя разные заметки об этом всём, находил и отмечал для себя интересные материалы и исследования от других авторов, подмечал интересные концепции. Была куча материалов, но они не складывались во что‑то общее. Вчера я увидел этот пост в своих рекомендациях в LinkedIn — и у меня в голове наконец сложилась большая картина.

Я хочу пригласить всех к дискуссии.

Это моя первая проба пера в публицистике и я прошу не пинать сильно за качество — пытался оформлять и форматировать по законам публицистического жанра, как для серьёзного издания.

Итак, начну с вещественных доказательств. Их три, и разделяют их пятнадцать лет.

Первый — статья на Хабре от марта 2011 года, «О другом подходе к устройству на работу». Автор рассказывает, что никогда не занимался веерной рассылкой резюме: долго присматривался к компании, отправлял один отклик — и его брали. Идея статьи проста и по‑своему красива: приходить не продаваться и не просить, а предлагать помощь. Вакансия — признак того, что у компании «прорвало плотину», и вы — тот, кто умеет чинить плотины. Разговаривать нужно с руководителем группы, к которой подключитесь, а не с девушкой из отдела кадров. Статья собрала 314 положительных голосов, 529 сохранений и почти двести комментариев — по меркам Хабра тех лет это всеобщая овация стоя, да и по сегодняшним меркам очень нехило.

Второй документ — вчерашний пост в LinkedIn. Пост не набрал популярности, кроме самолайка и самокоммента от автора, но для нас это полезная улика в нормализации плохого. Рекрутер делится «промптом дня»: инструкцией для языковой модели, которая по резюме кандидата находит два‑три релевантных факта из его опыта, выбирает самый убедительный повод для обращения, пишет персональное сообщение на 700 знаков, короткую версию на 350 и follow‑up на случай, если кандидат не ответит за три‑пять дней. Отдельной строкой в промпте — просьба к модели не выдумывать персонализацию.

Третий документ написал я. Это история о том, как я годами автоматизировал отклики на вакансии: сначала руками, потом шаблонами в текстовом файлике, потом Excel и формулой CONCATENATE, потом автокликером — слепой механической рукой, которая била в координаты экрана и будила меня по ночам системными пиками, когда промахивалась. Потом пришли языковые модели, и в итоге всё это выросло в локального агента с DOM‑сигнатурами, машиной состояний и принципом «ИИ судит, код действует». Заканчивается мой текст фразой: я ненавижу тот факт, что такие инструменты нужны, — но сейчас без них никак.

Три документа, и если разложить их в хронологическом порядке, получается связная история. Одну фразу я произнесу сразу и буду возвращаться к ней: что‑то здесь сильно не в порядке.

Чтобы понять, что сломалось, нужно понять, на чём оно держалось.

Совет из статьи 2011 года — «присмотритесь, напишите одно письмо, придите как специалист по решению проблем» — кажется сегодня наивным, но в своё время он был верным. Он опирался на допущение: ваше письмо прочитает внимательный человек. Внимание было дефицитным, но досягаемым ресурсом.

В экономике это называется теорией сигналов. Майкл Спенс получил за неё Нобелевскую премию, и суть её умещается в одну фразу: сигнал работает только тогда, когда его дорого подделать. Диплом что‑то говорит о человеке потому, что четыре года усидчивости не симулируешь. Павлиний хвост честно сообщает о здоровье павлина, потому что больной павлин такой хвост не отрастит. Сопроводительное письмо, на написание которого ушёл час‑полтора — с чтением вакансии, гуглением компании, подбором слов — было полезным сигналом. Час чужого времени, потраченный на тебя лично, нельзя было изобразить. Поэтому он что‑то значил.

Веерная рассылка существовала и тогда — статья 2011 года, собственно, против неё и написана. Но у веера был физический потолок: руки. Шаблонное письмо опознавалось с первой строки и стоило своей цены — почти нулевого отклика. Равновесие было так себе, но оно было читаемым: получатель мог отличить усилие от его отсутствия, а значит, у усилия был смысл. Рынок первого контакта был неэффективным, медленным, унизительным местами — но он доставлял сигнал.

Стоит честно отметить и то, что уже комментаторы 2011 года нащупали слабое место этой идиллии: метод «одного точного письма» работал у тех, у кого была сильная переговорная позиция — востребованная специальность, большой город, имя. Но всё же тогда рынок труда был здоровее.

Запомним это состояние как точку А.

Теперь посмотрим на второй документ внимательно.

В промпте рекрутера интересен не сам факт использования ИИ (в 2026 было бы странно сегодня им не пользоваться). Интересно распределение ролей. Модели поручено найти в опыте кандидата факты, действительно связанные с вакансией, выбрать один, самый убедительный повод для обращения, написать сообщение. А что остаётся человеку? Вставить данные в квадратные скобки и нажать «отправить».

Прочитайте этот список ещё раз. Найти релевантное. Выбрать убедительное. Сформулировать. Пригласить. Да блин, это и есть почти вся содержательная часть работы рекрутера и единственная его функция. Делегирование наизнанку. Обычно машине отдают рутину, а здесь ей отдали то, ради чего рекрутера и нанимают. Человек остался только оператором кнопки.

Позавчера для этой конфигурации появилось точное название — «meat proxy». Так называют человека, который не глядя транслирует вывод модели дальше, не читая, не проверяя и не переписывая своими словами. Человек как биологический мост между ИИ и системой, у которой пока нет API для ИИ.

Напомню что рекрутер — не один в поле воин, за ним строит компания, у него есть бюджет, он за свою работу получает деньги. И держа это в голове посмотрим на две детали в промпте от этого рекрутера. Первая — оговорка «не выдумывая персонализацию». Она написана человеком, который заведомо осознаёт две вещи: что модель склонна галлюцинировать и что перечитывать результат никто не будет. Раз ошибку нельзя поймать на выходе, её пытаются запретить на входе. Это признание «я ни хрена не перечитываю и отправляю как есть». Вторая деталь — заранее заготовленный follow‑up, то есть через три‑пять дней о вас вспомнит планировщик.

Рекрутер из поста — не злодей и, вероятно, неплохо делает свою работу в том виде, в каком эта работа сегодня определена. Её результативность меряют объёмом воронки. А этот промпт — это маленькая улика, по которой видно, как устроен весь механизм. Систему, оставившую такой отпечаток, мы разберём чуть ниже. А пока зафиксируем сам факт: сторона, которая просматривает кандидатов, открыто и не стесняясь вынесла суждение о людях за пределы людского сознания, причем, как обмен лучшими практиками.

Третий документ — мой, поэтому про эту сторону фронта я могу рассказывать не по источникам.

Соискательская автоматизация родилась не из лени. Просто когда ты тратишь час‑полтора на искреннее сопроводительное письмо и получаешь 95% игноров, ты либо уходишь с рынка, либо оптимизируешь процесс. И теперь у нас появляется оружие против этих реалий рынка. И логика его появления повторяет логику любой гонки вооружений, где неучастие — проигрыш по умолчанию, каким бы высокоморальным ты не был. Кандидат без инструмента сегодня конкурирует с другими кандидатами, у которых инструмент есть. Они вооружаются — мы вынуждены. Никто не хочет пользоваться таким оружием; никто не может позволить себе его не иметь.

При этом система устроена несимметрично, и вот факт, который стоит отдельного абзаца. 15 декабря 2025 года hh.ru закрыл своё API для сервисов автооткликов — маленький рынок инструментов для соискателей лёг за один день. Но автоматизацию для работодателей никто не трогал: кабинеты, массовые рассылки, интеграции с ATS, вся артиллерия для работодателей осталась на позициях. Одна сторона получает вооружение, официально и с техподдержкой. Другая варит самодельные пушки в гараже — и ей перерезают линии снабжения. Что‑то здесь не в порядке. Вот первый контур этого «чего‑то»: асимметрия и дисбаланс в правилах.

Пока я готовил этот текст, я вспомнил что у меня есть еще и четвёртый документ. Это расшифровка многочасового разбора TechRec, конференции про ИИ в найме. Двое ведущих смотрят доклады HR‑индустрии с этой конференции и комментируют их со стороны трудящихся. Двенадцать часов программы, в которых работодательская сторона демонстрирует своё вооружение. Устроим короткую экскурсию по выставке.

Экспонат первый — ИИ‑скоринг резюме: первичный анализ, по словам спикеров, сжался с двух часов в день до двадцати минут, подготовка шорт‑листа — с двух‑трёх дней до пятнадцати минут, на слайде — экономия в пять миллионов рублей. Экспонат второй — антифрод‑агент, выставляющий каждому резюме «чистоту» по шкале от одного до десяти; работает внутри системы с прекрасным названием «Фемида». Экспонат третий — проверка кандидата службой безопасности по восемнадцати параметрам из «открытых источников» и партнёрских схем, подробности которых спикер предложил не обсуждать на весь зал. Экспонат четвёртый — круглосуточный ИИ‑интервьюер по имени Фёдор: сотни видеоинтервью в сутки, первый контакт с кандидатом быстрее минуты, и показательная воронка одного кейса — из пятисот откликов четыреста девять человек получают приглашение, сто двадцать один доходит до разговора с машиной, дальше порог в восемьдесят баллов, десять процентов лучших уходят менеджеру, четыре процента — в финал. Экспонат пятый — ИИ для написания отказов: работодатель (человек) оставляет резкую заметку о кандидате, модель заворачивает её в эмпатичный необидный текст. Во всех докладах спикеры озвучивают одно и то же обещание: решение принимает человек, ИИ лишь помогает. И вопреки сказанному, во всех показанных продуктах видно одно и то же фактическое устройство процесса: у человека забирают именно содержательную часть работы — отбор, анализ, интервью, аргументацию отказа.

Ведущие разбора задают вопрос: если рекрутер после скоринга действительно полностью и независимо перепроверяет каждое резюме — откуда берётся десятикратный выигрыш времени? Может быть на самом деле он не перепроверяет? Потому что экономия возможна только если решение о найме делегировано; рекрутер не вдумываясь верит зелёному баллу 83% соответствия от искусственного интеллекта. Узнаёте конструкцию? Это meat proxy. Отдельно продаётся психологический бонус: рекрутеру спокойнее, потому что на вопрос «почему отказали» теперь отвечает страница с убедительной аргументацией от ИИ.

При этом, тот же работодатель, который автоматизировал поиск, скрининг, интервью и проверку у себя, разворачивает антифрод против кандидатов за использование похожих инструментов — с заявленным распознаванием восьмидесяти процентов «причёсанных» нейросетью резюме, без предъявленной выборки и метода обработки. А рядом — ловушка противоречивых фильтров: один этап требует измеримых достижений и процентов в резюме, иначе не пройти ATS; следующий этап считает проценты признаком накрутки. Без нужных ключевых слов в тексте резюме кандидата не пропускает скрининг, с ними — не пропускает антифрод. К слову, о масштабе давления: с той же сцены прозвучала российская цифра — конкуренция за IT‑вакансию за год почти удвоилась, до двадцати одного кандидата на позицию в первом квартале 2026-го. А вот и статистика, говорящая о том же:

В общем, происходит «автоматизация непонимания». Обучать модель не на чем, валидированной методики отбора нет ни у кого. Поэтому в неё загружают историю несовершенных решений несовершенных живых рекрутеров — вместе с пометками вроде «больно быстрый рост для этого возраста» и «слишком уж гладко отвечает». Теперь это работает быстрее и на большем объёме.

Ни в одном из двенадцати часов конференции не говорили о повышении качества найма, о методиках, контрольных группах, метриках качества найма, анализа ложных отказов. Говорили только про скорость, воронки и диаграммы.

А из доклада в доклад повторяется гуманистическая вода. На другой стороне, напоминают спикеры, остаётся человек со страхами и тревогами, которому важно быть услышанным. Фраза звучит в конце презентаций продуктов.

Впрочем, один тезис оттуда верный: работодатели и соискатели, как сказали со сцены, стали заложниками этой системы. Под этим подпишутся обе стороны фронта. Открытым остаётся вопрос, кто именно держит заложников, — и чтобы на него ответить, нужно разобрать механику.

Теперь главный вопрос: что конкретно сломалось?

Ответ короткий: ИИ обнулил себестоимость имитации усилия одновременно с обеих сторон. Час, который стоило написать хорошее письмо, превратился в секунды. А мы помним из теории сигналов: сигнал работает, пока его дорого подделать. Персонализированный текст перестал быть ценностью, и стал имитацией, доступной в любом количестве.

Дальше включается второй механизм — рынок лимонов Джорджа Акерлофа. В оригинале он про подержанные машины: когда покупатель не может отличить хороший автомобиль от плохого, он платит за любой как за средний; владельцам хороших машин продавать по средней цене невыгодно, они уходят с рынка; средняя падает; спираль закручивается. Так же и у нас, когда сгенерированное обращение неотличимо от искреннего, получатель не видит ценности во всех обращениях разом. Искреннее усилие начинает приносить тот же процент ответов, что и нейрослоп — и рационально уходит с рынка. Умер канал: письма по нему по‑прежнему доходят — просто по ним больше нельзя понять ничего о том, кто их написал.

А дальше — каждая сторона рационально отвечает на поведение другой стороны, и каждый рациональный ответ ухудшает положение другой стороны. Работодатель не может отличить живого кандидата от сгенерированного — добавляет тесты, анкеты, лишний этап, ИИ‑скрининг. Кандидат не может пробиться через фильтры — наращивает объём и автоматизацию. Я изучил источники и не нашел достоверных материалов по российским реалиям, но, уверен что они повторяют мировые, где LinkedIn уже год назад фиксировал пики в 11 тысяч откликов в минуту. В ответ 53% соискателей на март 2026-го, за год хотя бы раз столкнулись с полным исчезновением работодателя после начала общения — трёхлетний максимум, и кривая растёт: 38% в 2024-м, 48% в 2025-м. Индустрия HR‑технологий продаёт инструменты с обещанием «сократим время найма на 70%». А по бенчмаркам SHRM за 2025 год, среднее время закрытия вакансии в США составляет 42 дня и выросло на 24% с 2021 года; по данным GoodTime, 60% компаний в 2024-м сообщили об удлинении процесса найма и только 12% — о сокращении. Каждый отдельный инструмент честно ускоряет свой этап; система в целом замедляется. Градостроители знают этот эффект как индуцированный спрос: расширяешь шоссе — пробка становится длиннее. Мы расширили шоссе откликов и удивляемся, что стоим.

Логическая конечная точка этой механики предельно дурацкая. Вакансию пишет модель. Отклик на неё пишет модель. Отклик оценивает модель. Первичное интервью проводит ИИ‑болванчик Фёдор, сотнями в сутки.

Одна нейросеть создаёт текст вакансии, вторая — резюме, а третья сравнивает два сгенерированных текста между собой и выдаёт процент соответствия. У цикла уже завелось и своё читерство: на автоматическом интервью честный кандидат, отвечающий на пятьдесят‑шестьдесят баллов, проигрывает тому, кто с подсказками выдаёт за восемьдесят, — порог ползёт вверх, вымывая честных; отдельные умельцы пробуют атаковать инструкции самой модели прямо посреди разговора. Собеседование превращается в соревнование обходных стратегий. Два человека впервые встречаются где‑то на уровне оффера — как два генеральных штаба, знакомящихся лично после того, как их армии отвоевали. Каждый участник этой цепочки действовал рационально. Скотт Александер описал такие конструкции: координационная ловушка, в которой ни у кого нет мотива остановиться первым, и потому все дружно едут туда, куда никто не хотел.

До сих пор могло показаться, что перед нами симметричная трагедия: две стороны, запертые в гонке. Пора внести поправку. Гонка происходит не в чистом поле — она происходит на площадке с вакансиями, и у площадки есть бухгалтерия. Я буду говорить о площадках во множественном числе, но все мы понимаем что у нас в России только одна площадка, и несколько стартапов вокруг.

Доходы джоб‑борда — почти целиком от одной стороны: размещение вакансий, доступ к базе резюме, продвижение, брендинг, рекрутерские кабинеты, аналитика. Работодатель — клиент. Кандидат — товарный запас. Из этой бухгалтерии механически следует всё остальное: инструментальное неравенство (у одной стороны воронки, теги, командная работа и дашборды, у другой — только кнопка отклика), модерационное неравенство (чьё API закрыли, а чьё нет) и, главное, направление всех будущих решений. Площадка не обязана быть злонамеренной — достаточно того, что она коммерчески рациональна.

Проверить тезис «кандидат — не клиент» можно на одном показательном явлении: вакансиях‑призраках. Это объявления, за которыми не стоит намерения нанимать, и масштаб задокументирован уже со всех сторон. Исследование Greenhouse оценивает долю призраков в 18–22% всех онлайн‑вакансий; анализ ResumeUp.AI по LinkedIn даёт 27,4% для США. Но интереснее опросы самих нанимающих. LiveCareer в марте 2025-го опросил 918 HR‑специалистов: 45% признались, что публикуют несуществующие вакансии регулярно, ещё 48% — время от времени. В опросе Resume Builder 40% компаний подтвердили, что за год размещали фейковые объявления, — и семь из десяти нанимающих менеджеров считают практику морально приемлемой. А теперь мотивы, ради которых это делается, по данным тех же опросов: собрать базу резюме впрок; изобразить рост для инвесторов; и — я процитирую — напомнить собственным сотрудникам, что они заменимы: этот мотив в опросе Resume Builder назвали 62% практикующих компаний. Миллионы человеко‑часов честных откликов ежемесячно уходят на объявления, часть которых опубликована как психологический инструмент давления на уже нанятых людей. А площадки с вакансиями терпят это годами по понятной причине: вакансии‑призраки оплачены.

У площадки есть и более тонкий механизм принуждения к гонке. Вакансия способна собрать порядка пятисот откликов за день; если компания отвечает медленно, её рейтинг на площадке падает, и вакансия тонет в выдаче. Площадка допускает поток говна, потом алгоритмически наказывает за медленное разгребание говна — и потом продаёт насосы по откачке говна. Разобрать пятьсот откликов по‑человечески нельзя; не разобрать — накажут; остаются машинные ответы. Именно в этом месте доклада прозвучало слово «заложники» — применительно к обеим сторонам сразу, и примечательно, что произнесла его сторона нанимающая.

На фоне этого стоит проговорить, зачем рынку труда вообще нужен посредник. Нобелевскую премию 2010 года Даймонд, Мортенсен и Писсаридес получили за теорию поиска и подбора: безработица и незакрытые вакансии сосуществуют, потому что поиск дорог, и ценность посредника ровно одна — сокращать это трение, ускорять встречу человека и работы и делать эту встречу долговечной. Здоровье такого посредника измерялось бы временем до продуктивного сведения сторон. Теперь посмотрите на метрики, которыми реально живут площадки: размещения вакансий и резюме, просмотры, отклики, вовлечённость, время на сайте. Все они растут от интенсивности поиска, а не от его успеха. Доведём до логического конца: посредник, идеально решивший задачу подбора, обрушил бы собственную выручку — быстрое решение проблемы означает меньше размещений, меньше просмотров базы, меньше всего оплачиваемого. Пользователи дейтинговых приложений давно сформулировали это подозрение о своей индустрии; рынок труда устроен так же. Посредник, зарабатывающий на трении, не будет добровольно это трение устранять.

Прогнозы — жанр рискованный, поэтому каждый из следующих я привязываю к механизму и прецеденту. Это экстраполяция того что я вижу сейчас.

Первое: верификация — но только для одной стороны. Когда канал затоплен, у площадки с вакансиями есть два способа реагировать: поднять стоимость сообщений для стороны‑неплательщика или продать стороне‑плательщику фильтры получше. Вероятно, будут делать и то и другое, но первое интереснее, потому что инфраструктура уже построена. В России с 2020 года существуют электронные трудовые книжки: сведения о занятости лежат в Социальном фонде, выписка доступна через Госуслуги. Площадке остаётся воткнуть вилку в розетку: бейдж «подтверждённый опыт». Жизненный цикл такого бейджа предсказуем — сначала добровольная опция, потом фильтр по умолчанию в рекрутерском кабинете, потом фактическое требование, без которого отклик не доходит до взгляда реального человека. И у этого движения будет безупречное публичное обоснование, потому что фрод реален. Но проверять будут только ту сторону, которая не платит. Симметричной верификации вакансий — что позиция существует, что бюджет утверждён, что зарплата в объявлении настоящая — не появится: неловко проверять платящего клиента.

Второе: огораживание. Закрытие API для соискательских сервисов — это первый ход. Следующий ход: собственный платный «ИИ‑помощник отклика» от самой площадки — при одновременной борьбе с чужими инструментами через детект синтетических событий и пользовательские соглашения. Тогда и станет видно, что предметом спора было не качество канала, а лицензия на его автоматизацию.

Третье: агенты договариваются с агентами — и ритуал умирает. Если текстовый слой первого контакта уже сегодня генерируется с обеих сторон, честная конечная точка — признать его машинным протоколом и убрать из него человекообразность. И вот здесь, посреди мрачного прогноза, прячется единственный по‑настоящему светлый поворот: дурацкий ритуал умирает. Сопроводительное письмо перестанет писаться, когда обе стороны признают, что его никто не читает. Останется структурированный обмен: требования, подтверждённые артефакты, условия. Раз отбор всё равно превращается в разговор с роботом, честнее открыто разрешить агентов обеим сторонам — пусть ИИ кандидата ведёт переговоры с ИИ работодателя по правилам, а не в порядке взаимного читерства. Как минимум для кандидата это предсказуемее, чем угадывание настроения конкретного рекрутера.

Четвёртое: регуляторная развилка. На Западе регулятор пришёл за работодательской стороной ИИ: нью‑йоркский закон Local Law 144 с 2023 года требует независимого аудита алгоритмов найма на предвзятость, а европейский AI Act классифицирует системы найма как high‑risk со всеми вытекающими обязательствами. В нашей юрисдикции вектор, судя по всем рельсам из пункта первого, противоположный: дисциплинировать будут кандидатскую сторону — верификацией, лимитами, платными откликами. Регулирование всегда приходит туда, куда громче жалуются те, кого слышно; а кого слышно — определяется той же бухгалтерией площадки.

Пятое: возврат дорогих сигналов. Когда все дешёвые сигналы обесценены, рынок отступает к тем, которые нельзя сгенерировать: сделанная работа, существующая независимо от слов о себе, — код, продукты, публичные выступления; и живое поручительство — человек, ставящий свою репутацию за вашу. По сути это откат в средневековье.

И вот финальная ирония — совет из статьи 2011 года «идите ногами к руководителю группы, минуя формальную воронку» — из жеста самоуважения превратился в единственный канал, не затопленный нейрослопом. Пятнадцать лет технологического прогресса ушло на то, чтобы лучшим каналом снова стала дверь кабинета.

Чтобы диагноз «сломано» что‑то значил, нужно предъявить чертёж исправного механизма. Он не утопичен — все его детали уже существуют по отдельности, просто никогда не собирались вместе.

Исправный посредник зарабатывает на совпадении, а не на трении. Модель известна десятилетиями: кадровые агентства берут гонорар за закрытую позицию, с возвратом части денег, если человек ушёл в первые месяцы. Обобщите этот принцип до платформы — и метрикой становится не количество откликов, а доля наймов, доживших до годовщины. Одна эта замена метрики перестраивает всё: призрачные вакансии становятся убыточными, гостинг — наказуемым (площадке самой выгодно карать молчание), а спам — бессмысленным.

Исправный рынок симметрично прозрачен. Кандидата проверяют — и вакансию проверяют: позиция существует, бюджет утверждён, вилка в объявлении настоящая. Где‑то это уже реальность: европейская директива о прозрачности оплаты обязывает раскрывать зарплатные вилки, срок её переноса в национальные законы истёк в июне 2026-го; в Колорадо диапазоны в объявлениях обязательны с 2021 года. Даже у нас рядом, в Беларуси, такое есть. Прозрачность, как выясняется, вводится законом — сама по себе она рынку невыгодна.

И исправный рынок опирается на честно‑дорогие сигналы вместо бесполезных. Сегодняшние пять раундов интервью — это тоже дорогой сигнал, но он измеряет выносливость, не измеряя пригодность. Рабочие образцы, оплачиваемые пробные задачи, портфолио, поручительство — сигналы, стоимость которых коррелирует с тем, что на самом деле покупается. И — деталь, которая отличает инженерию от карго‑культа: у исправного найма методики валидированы.

Ничего из перечисленного не требует изобретений. Требуется бизнес‑модель, которая хочет собрать это вместе. Здоровый рынок труда — вопрос о том, кто клиент. Пока ответ «работодатель», всё описанное выше будет воспроизводиться снова и снова.

Перед финалом — последняя глава диагноза, самая неудобная, потому что в ней придётся говорить и о себе.

Осмотрим контур экономики, выросшей вокруг описанной войны.

С работодательской стороны: джоб‑борды, ATS, вендоры скоринга, антифрода и ИИ‑интервьюеров, конференции вроде TechRec с билетами и спонсорами, консультанты по внедрению всего перечисленного.

Со стороны кандидатов: разработчики автооткликалок (в том числе и я); карьерные консультанты и школы прохождения собеседований; инфлюенсеры вроде Антона Назарова, Романа Аносова и других блогеров с сотнями тысяч подписчиков, которые обсуждают карьерную повестку и сегодняшние реалии рынка труда.

Скажу без всякой иронии: и Назаров, и создатели ИИ‑болванчика Фёдора честны — каждый действительно помогает своей стороне фронта воевать лучше. Больна сама система.

Выручка каждого узла системы пропорциональна интенсивности войны, а не количеству и долговечности наймов. Эйчары оформились как каста, сели на поток со стороны работодателя и заинтересованы в том, чтобы найм был сложным и длинным. Джоб‑борд зарабатывает на размещениях и просмотрах базы, иными словами — на создании потока говна. Поставщик ИИ‑скоринга кандидатов — на фильтрации потока говна. Автооткликалка — на фильтрах, которые кандидату нужно пробивать, чтобы его не спутали с говном. Антифрод — на накрутке, которую породили фильтры. Консультант — на сложности, которую сам же помогает наращивать. Блогер — на тревоге аудитории, которая не заканчивается. Даже конференция — на желании индустрии обменяться приёмами работы с потоком говна. В этом контуре нет ни одного узла, экономически заинтересованного в мире. В проигрыше лишь сам работодатель, у которого некому выполнить работу, и сам работник, энергия которого уходит на навигацию в мощном потоке говна. Всё это — чистые потери: ни один человекочас из этого контура не создаёт ничего полезного для экономики.

Найм здоровой экономики ведёт себя предсказуемо: по мере совершенствования технологий посредническая функция дешевеет и сжимается — так произошло с логистикой, платежами, бронированием билетов. Сегодняшний найм ведёт себя наоборот: технологии совершенствуются каждый квартал, а посредническая надстройка дорожает и разрастается. Процесс перестал обслуживать экономику и стал самоценной индустрией, растущей на наличии трения — это опухолевая динамика.

Вернёмся в последний раз к документам. Мы раскладывали их на столе — пора за него сесть.

Текст 2011 года говорил: приходите человеком к людям. Промпт 2026-го отвечает: людей там больше нет. Мой текст между ними — протокол вынужденной обороны: они вооружаются, мы тоже, и строить оружие, ненавидя необходимость его существования — это суть гонки вооружений.

Не в порядке вот что: рынок труда делает вид, что подбирает людей, а подбирает тексты; тексты научились писать машины; люди остались нераспределёнными — и вокруг этой поломки успела вырасти отрасль, которой поломка выгодна.

Гонки вооружений заканчиваются истощением или договором. И договоры об ограничении вооружений подписывают когда себестоимость гонки превышает ценность защищаемого.

Все мы хотим просто жить, любить, творить, быть хорошими и полезными. Никто не хочет вредить ближнему своему, никто не хочет разбалансировать систему и разрушить общую кормушку, которая зовется экономикой.

Поэтому вместо вывода — адресное приглашение к открытой дискуссии. Разработчикам автооткликалок: мы умеем строить не только пушки — двунаправленный анализ соответствия кандидата и вакансии и рыночная аналитика для кандидата уже сейчас мирные технологии, и их можно ставить в центр продукта, а не в приложение к орудию. Вендорам Фёдоров и Фемид: покажите валидацию — контрольные группы, качество найма, разбор ложных отказов; инструмент с доказанной точностью перестаёт быть оружием и становится измерительным прибором, а это другой рынок и другая маржа. Назарову, Аносову и коллегам по эфиру: у вас аудитория обеих сторон фронта и репутация людей, называющих вещи именами, — повестка оздоровления прозвучала бы с ваших площадок несравнимо громче, чем с моими тремя с половиной подписчиками. Площадкам с вакансиями: у вас единственных есть техническая возможность сменить правила для всех разом — и, честно признаем, худшая на рынке мотивация это делать; но история платформ учит, что правила меняются, когда отток пользователей становится дороже выручки от трения. Регулятору: если уж вводить верификацию — то симметричную, и для кандидата, и для вакансии.

Иллюзий у меня нет: один текст стола не собирает. Но у переговоров о разоружении есть одна устойчивая особенность — они всегда начинаются с того, что кто‑то публикует расчёт реальной цены гонки. Считайте это моим взносом в подготовку повестки.