А что представляет собою самый фашизм, определить не так просто. Преобладает расплывчатое суждение, что это нечто такое, хуже чего нет ничего на свете; но дальше начинается разноголосица. Сплошь и рядом к фашизму относят (это преимущественно либералы) то, что фашизмом не является. Предметом широкого обсуждения сейчас становится тек называемый технофашизм, расползающийся по миру из Силиконовой долины, это действительно зловещее явление, но с тем, что до сих пор принято было называть фашизмом, слабо связанное.

Можно согласиться с итальянским философом Пиранделло ди Витторио: фашизм – «это теперь мелкая пыль, которая летит и проникает всюду, становясь обычной пищей для наших душ» (pdvittorio.WordPress.com). Остается попытаться определить состав пыли.

Идеология фашизма или, точнее, национал-социализма (каковая чаще всего имеется в виду, когда говорят о фашизме) еще пленяет умы, отравленные национальной фанаберией; таковы в прошлом Германия, а сегодня Украина. Но какой-то законченной идеологии в национал-социалисткой Германии не было, тем более, нет ее в подделывающейся под нее Украине; то, что сложилось, собрано, так сказать, на живую нитку.

На Украине роковую роль, на мой взгляд, сыграл наплыв крестьян в города, продолжавшийся несколько десятилетий. Для жителя деревни мир умещался в пределах некоего круга, внутри которого он чувствовал себя достаточно уверенно. Особо отметим его отношение к смерти (чрезвычайно важный момент, как мы дальше увидим): родовая жизнь приучила его к природному круговороту рождений и смертей, а сверх того он, конечно, в той или иной мере был «облучен» православием. В городе он терялся, потому что вокруг оказывалось слишком много непонятного, слишком широк стал горизонт, который невозможно было охватить взором. В России аналогичная проблема смягчалась тем, что у нас вчерашние крестьяне постепенно вливались в массу уже урбанизованного пролетариата, а на Украине, где города были русскими, русскоязычными, (кроме западных областей, где изначально они были польско-еврейскими), они зачастую продолжали «вариться в собственном соку».

О мужике пореволюционных годов, который, как говорит пословица, «умной каши не поел», его неудачный защитник Демьян Бедный писал, что «ум мужицкой складки // с ранних лет бредет путем угадки». В случае украинского мужика угадка оказалась крайне неудачной: ему показалось нечто близкое в представлениях фашизма, поддерживающее его «вышиваночный» патриотизм.

Украинское село (с шевченковскими «вишневыми садиками возле хаты») было хорошо, так сказать на своем месте, но в условиях города в головах многих его пусть и невольных изверженцев произошли трансформации, схожие с теми, что приключились с козаком в гоголевской «Страшной мести»: протанцевал на славу козак, но когда вынесли иконы, «вдруг все лицо его переменилось: нос вырос и наклонился на сторону, вместо карих глаз запрыгали зеленые очи, губы засинели, подбородок задрожал и заострился, как копье, изо рта выбежал клык…»

Интересно, что и в Германии фашизм начинался с отторжения от городской культуры. Предшественником гитлеровской НСДАП было движение «Фелькише» (от Volk – народ, крестьяне), участники которого в традиционных кожаных куртках и вышиванках(!) на немецкий лад уходили на прогулки куда-нибудь в лес, где пели народные песни и отводили души в критике городских порядков. Многие из них позднее сменили вышиванки на коричневые рубашки.

У немцев, насколько я знаю, редко кто штудировал книгу Гитлера «Моя борьба», они слушали живого фюрера, который увлекал их своим демонизмом и своей злокозненной харизмой (примерно так же действовал на итальянцев Муссолини, хотя это более слабый вариант). Не столько какие-то тексты, сколько «демон физиогномики и телесности», как его назвал Томас Манн, работал на фашизм.

Сам Гитлер не был книгочеем, скорее он был, как ни трудно это выговорить, художественной натурой; считал, что массы нуждаются не просто в новых идеях, но в идеях-чувствах. Его кумиром и душеводителем был Рихард Вагнер. Особенно жаловал он тетралогию «Кольцо Нибелунгов» с ее финальной частью – «Гибелью богов»; даже в самые драматические дни войны находил он время, чтобы поприсутствовать на ежегодных Байрейтских фестивалях. Свидетели показывают, что он буквально пьянел в заключительных сценах всесожжения людей и богов.

В фильме «Гитлер, фильм из Германии» (1978) Ганса Зиберберга Гитлер встает из отверстой могилы Вагнера – парафраз иллюстрации Доре к «Божественной комедии» Данте.

А для фильма 1938 года «Вотан», в котором немецкие самолеты бомбят Нью-Йорк, превращая город в один пылающий факел, фюрер сам наметил сценарий. Этого древнегерманского «бога огня и неистовства», то есть Вотана, разбудил своим карканьем ворон, спящий до поры до времени на горе Кифгайзер, как о том писал Карл Густав Юнг в статье 1936 года «Вотан».

Что прокаркал ворон, так это новое чувство смерти, ставшее, на мой взгляд, основным признаком фашизма. Оно было подготовлено литературой и искусством Европы. В некоторых рассказах Габриэле д’Аннунцио, кумира и сподвижника Муссолини, даже голубое итальянское небо пахнет смертью. Упоение смертью находим в романах французского фашиста Луи Селина. Примеров такого рода можно привести множество. В мировоззрении христианина мертвое в человечестве «пахнет» живым, а в мировоззрении фашиста живое «пахнет» мертвым.

Вагнер отличается тем, что у него светопреставление принимает апокалиптический масштаб. Конечное всесожжение, как финал жизни человечества, означало сдачу достигнутой прежде высоты христианского Апокалипсиса («Откровения Иоанна Богослова»), в котором, при всем различии в толкованиях, за излитием гнева Божия следует окончательное поражение диавола и блаженство прославленных.

Относительно самого Вагнера, великого, как-никак, художника, следует  оговориться, что он все-таки колебался между язычеством и христианством и последняя его драма «Парсифаль» (прошедшей весной, кстати, возобновленная в Большом театре) поставлена им под знак креста.

Конечно, фашизм привлекает адептов также и даже в первую очередь позитивной, условно говоря, перспективой. В фашизме, особенно в национал-социалистской его версии, есть требования морального порядка, имеющие нечто общее с теми, что мы находим в древней Спарте. В знаменитом фильме Лени Рифеншталь об Олимпиаде 1936 года представлена витрина национал-социалистского режима: здесь воцарились сила и красота. Этим можно объяснить притягательность его в 30-е годы, ее испытали даже поэты и писатели с именем – Готфрид Бенн, Эзра Паунд, те же д’Аннунцио и Селин и многие другие.

Разумеется, красота и сила – удел избранных, юберменшей. Остальным, унтерменшам, остается, так сказать, плавать в собственном безобразии.

Красота, впрочем, может быть поставлена под вопрос: безвкусные мужские торсы, которыми были уставлены стадионы, равно как и избыточно спортивные женщины – это, так сказать, уполовиненные образцы homo sapiens а, наделенные одной лишь твердостью и лишенные ранее хорошо знакомой христианскому миру мягкости.

А сила – ценное качество, но как говорит пословица, «сильнее силы правда». Поэтому как ни хороша была в профессиональном отношении германская армия периода ВОВ, русская (советская) оказалась сильнее. И ныне солдаты ВСУ, надо признать, в массе своей воюют неплохо – порочная духовность их поддерживает и укрепляет.

До поры до времени.

Между прочим, наблюдая за ними, многие (европейцы),   прозревая в этих «защитниках демократии» поспевающих или уже поспевших фашистов, сами задумываются, ввиду предстоящей войны с Россией, не стоит ли «восстановить в правах» фашизм, хотя бы частично, потому как фашист лучше воюет, чем себялюбивый обыватель, ставший типичным для Европы.

И уж если «растекаться мыслию по древу», нельзя совершенно исключать и такой вариант развития событий, каким бы невероятным он сегодня ни казался. Это сценарий одного из рассказов о Шерлоке Холмсе: злоумышленник попытался убить соседа, натравив на него змею, но встретив отпор, озлобленная змея возвращается и убивает самого хозяина. Потерпев неудачу на востоке, укрофашисты могут обратить свою ярость на Запад, тем более что они враги либерализма, а на Украине терпели его только потому, что Европа им помогала. И если даже Европа вознамерится пойти по собственным нечистым следам и восстановит что-то из своего фашистского прошлого, вряд ли укрофашистов это остановит.

Но наверное все-таки в глубине их душ и прежние фашисты не верили в успех своего дела (чему есть многие признаки и есть прямые признания) и еще больше это относится к нынешним их продолжателям на Украине; за что прежние решили «наказать» остальное человечество, а нынешние только мечтают. Отсюда их невероятная жестокость, след глубинного отчаяния.

Николай Бердяев писал, что в христианстве народ творит историю, чему неизбежно сопутствуют жестокость и страдание, наглядно проявляющие себя в войнах. Но фашист воюет на грани выхода из истории – в никуда – что только умножает его жестокость.

А поскольку фашисты видели и видят в себе избранных, то считали и считают, что имеют право вершить судьбу остального человечества так, как им это будет угодно.

А как им угодно, это мы знаем по опыту. Нюрнбергский трибунал показал это миру, вызвав дрожь изумления и ужаса. Позволю себе поделиться тем, как я открывал для себя результаты расследований. В 10-м классе я должен был сделать какой-то доклад о фашизме и чтобы набраться нужных сведений, отправился в свою любимую Юношескую читальню (была раньше такая в здании Исторического музея) и взял там сразу несколько томов документов Нюрнбергского процесса. То, что я там прочел и особенно увидел, было совершенно невероятно и никак не вязалось с тем, что я знал о жизни до тех пор. Я стал оглядываться, но все оставалось на своих местах: напротив меня сидели две почти тургеневского вида девушки, а в окне привычно смотрелось благообразие Арсенальной башни с частью Кремлевской стены, за которой Сталин доживал последние месяцы жизни.

А ведь никак не скажешь, что мое поколение, чье детство пришлось на военные годы, росло в тепличных условиях (хотя о том, насколько Отечество может быть, мягко говоря, неласково, мы узнали значительно позже). Наши души окутывал тогда психологический «озоновый слой», поддерживавший в нас веру в «разумное, доброе, вечное». Немалую роль в этом сыграли добрые духи, которых оставил нам в наследство XIX век. Тургеневские мечтатели, толстовские правдолюбцы, ученые путешественники Жюля Верна, даже мушкетеры Дюма, все они, каждый по-своему, убеждали в том, что Земля наша по праву принадлежит людям честным, «идеалистам», исполненным внутреннего благородства и наделенным большим отзывчивым сердцем. Диссонанс с тем, что я только что прочел и увидел, был невероятный.

Сходная реакция на нюрнбергские открытия, зачастую и в немецкой среде, была и на Западе. Характерными можно посчитать слова юной Мици фон Кессен из романа Ричарда Хьюза «Деревянная пастушка»: «Никто никогда не говорил мне, что такое зло возможно на свете».

Увы, современный мир стал заметно менее чувствительным; кроме того, велика и все увеличивается магическая сила прецедента. Все, что было, может быть повторено; даже если речь идет о чем-то ужасном и гадком. Гитлер с гитлероидами однажды были – так почему бы им не появиться опять? Была их питомником Германия, теперь им становится Украина. Что-то меняется?

Меняется атмосфера.

Резко усилились апокалиптические настроения, о чем уже было сказано. В годы первоначального фашизма как на Западе, так и в Советской России еще сильно было убеждение, что все на свете идет к лучшему; хоть и понималось это лучшее по-разному. Фашизм, коль скоро обнаруживалось его откровенно дьявольское нутро, мог восприниматься, как лютая непогода, внезапно откуда-то сорвавшаяся в солнечный день.

А ныне «на дворе» устойчивое ненастье, дуют холодные ветры и психология фашиста этому «соответствует». Время – знаковое для Totentanz, Пляски смерти. Он, фашист, легко наливается ожесточением, которое, прежде чем обернуться на себя («радость» самоубийства  предписана гитлероидам), выплескивается на других, каковые для него не более чем «биологический материал», так что можно с легким сердцем отправить его в небытие.

Последний термин заимствован у Гиммлера, пользующегося особым расположением укрофашистов. Отчасти это можно объяснить тем, что Гитлер все-таки слишком осрамлен в народном мнении, а своего злого харизматика на Украине до сих пор не появилось (претенденты на эту роль были и есть, но ни один из них «не тянет»). А о «скучном» Гиммлере мало кто что-то знает.

Но есть и другая причина: наиболее «продвинутую» часть хлопцев увлекла мистика замка Вевельсбург, столицы «Черного ордена» СС, Гиммлером возглавлявшегося. Здесь всегда царили «ночь и туман» (взята на вооружение фраза злодея Альбериха из «Гибели богов» Вагнера), в которых угадываются очертания замка Камелот, пристанища легендарных «рыцарей Круглого стола» – только это «черный Камелот» и рыцари здесь черные. Отсюда идет и увлечение ночными факельными шествиями, которые разделяют фашисты всюду, гле они есть.

А «ночь и туман» — это также кодовое обозначение системы лагерей смерти, страшного «хозяйства», руководимого как раз Гиммлером. Зверство получает таким образом как бы мистическую ,— в некотором роде «свыше», — санкцию.

Апокалипсис укрофашист, вслед за своими предшественниками, понимает, как Конец всего, против чего никакое Откровение ничего сказать не может. Символом такого Конца может послужить картина Арнольда Беклина «Остров смерти». Это, кстати, любимая картина Гитлера (сохранилась фотография, на которой он принимает в своем кабинете Молотова: там хорошо видно, что эта картина, единственная в помещении, висит на стене прямо напротив письменного стола).

Не откажешь в таланте Беклину: надо суметь т а к передать безнадежность человеческого существования.

И эта «мелкая пыль» (напомню образ итальянского философа), действительно, проникает всюду. И требует соответствующего пылесоса. Это – читать «Откровение Иоанна Богослова» и те части Священного Писания, где речь идет об Апокалипсисе.

Или хотя бы всмотреться в одну из фресок Сикстинской капеллы, где Бог протягивает руку человеку.