Главным музыкальным событием очередного Венского фестиваля (Wiener Festwochen) стал «Парсифаль» — последнее произведение Рихарда Вагнера. В венском Музейном квартале свою трактовку вагнеровской «торжественной сценической мистерии» показали знаменитый режиссер Сюзанна Кеннеди и видеохудожник Маркус Зельг, а музыкальным руководителем постановки выступила дирижер И-Чэнь Лин. О смешении аналогового и цифрового миров, а также о смысле борьбы Кеннеди с Вагнером на спектакле думала Алла Шендерова.

Девиз «Время новых богов», под которым прошел в этом году Венский фестиваль (чьим интендантом с 2024-го остается режиссер Мило Рау), хорошо определяет то, чем занимается Сюзанна Кеннеди. Одна из ярких представительниц нового поколения немецкой режиссуры побывала в 2021-м в Москве с потрясающей версией «Трех сестер», в которой аналоговый мир симулировал компьютерные технологии, а живые актеры становились чем-то между марионеткой и голограммой.

Разговор о том, что человечество не отличает больше виртуальную реальность и реальность как таковую, стал лейтмотивом всех спектаклей Сюзанны Кеннеди.

«Парсифаль» начинается как компьютерная бродилка. Сочетание видеоинсталляций, почти кричащих о том, что они сделаны с помощью ИИ, и увертюры Вагнера в изумительном исполнении оркестра под руководством И-Чэнь Линь, вызывают у зрителя сложные чувства. Первый акт кончается аплодисментами, прерываемыми криками «бу».

Наивно думать, что Кеннеди и ее постоянный соавтор, видеохудожник Маркус Зельг, просто задирают европейскую публику, в которой не утихают призывы левых к отмене ИИ, требующего больших энергетических затрат и обрекающего часть человечества на безработицу. Более или менее продвинутый пользователь ИИ понимает, что Зельг использует дешевые, доступные всем программы, но доводит результат до виртуозности, стараясь доказать, что с их помощью тоже можно делать искусство.

Словом, визуальная часть «Парсифаля» — манифест о том, что ИИ, как любая технология, сам по себе ни плох и ни хорош.

К сильной команде австро-немецких исполнителей (спектакль — копродукция Венского фестиваля и Оперного театра Гента, где осенью 2025-го была мировая премьера) добавлен роскошный чернокожий тенор Рассел Томас. Сейчас это может показаться концепцией: Парсифалем, спасающим не только христианскую культуру, но и все человечество, попутавшее нравственные и прочие берега, становится не «глупый простец, зачатый в Аравии», а представитель другой расы, что кажется положительной, но все же дискриминацией. Однако в Генте партию Парсифаля пел другой исполнитель (Кристофер Соколовски), а значит, концепцию Кеннеди стоит искать не в этом.

Древние резные столбы, испещренные граффити,— все, что осталось от города, обитатели которого живут в пещере. На каменном ложе, раскинув руки, как Христос, лежит раненый король Амфортас (Карталь Карагедик). Величествен, как античный мудрец, прорицатель Гурнеманц (Альберт Домен); у ног дикарки и чаровницы Кундри (Джамиля Кайзер) стоят канистры — запас питьевой воды.

Исполнители — один лучше другого, так что скучать вроде некогда. Хотя действие на сцене еще статичнее, чем в оригинале. «В пространстве время здесь!» — поет Гурнеманц у Вагнера, увлекая за собой юного Парсифаля, и дальше (так в вагнеровской либреттной ремарке) никто никуда не идет: «сама сцена незаметным образом постепенно изменяется движением декораций слева направо…».

У Кеннеди сцена недвижна: время символизируют девушки-прислужницы, изображающие руками стрелки часов (автор хореографии Доминик Сантия). Меняются лишь проекции, иллюстрирующие апокалипсис. Там горящий лес напоминает то кадры из «Махабхараты» Питера Брука, то вдруг четко проступают картины горящих городов Третьего рейха; тут по пустоши среди павших рыцарей бродит свихнувшийся Добби из «Гарри Поттера»; торчит, как единственный зуб, статуя Венеры; а среди всего хаоса на заднике горит глазок лифта. К финалу первого акта лифт откроется: медсестра с тележкой разольет обитателям пещерно-больничного бункера суп и раздаст хлеб. Это трапеза служителей Грааля.

Сам Грааль — не чаша, а проекция магической линзы, у которой (или на которую) медитирует Парсифаль. В начале второго акта изображение Рассела Томаса в позе Будды парит, покачиваясь на фоне линзы: привет буддистским увлечениям Вагнера. Так Кеннеди и Зельг доводят свои приемы до гротеска, превращая ворчливые «бу» в дружный смех зала.

Собственно, юмор все и спасает. Идея проста: земная цивилизация выродилась, спасение придет через медитацию, то есть отстранение от сиюминутных дрязг.

Так постановщики пытаются ответить ультралевым и ультраправым, а также всем расистам и националистам, поднимающим Вагнера на щит.

Спето прекрасно, а сыграно спокойно, даже слишком. О волшебнике Клингзоре (Вернер Ван Мехелен) нечего сказать, кроме того, что выходит он из горящего леса, и движением руки зачаровывает то ли лес на экране, то ли нас, зрителей. Во всяком случае, на экране мы начинаем видеть прохладную чащу со скачущим оленем, причем скачет он снова и снова, как на рекламной заставке. Вызывая смех, все это транслируется на задник, пока Кундри тщетно соблазняет Парсифаля жестами, напоминающими биомеханику Мейерхольда.

Проблема в том, что диалог (или борьба) с Вагнером в спектакле заканчивается, когда герой завладевает волшебным копьем, то есть к концу второго акта. Третий в оригинале затянут сюжетно, но гениален музыкально. В нем Кеннеди, кажется, говорит: ну вот, я поборолась со стариком, теперь давайте слушать музыку. И тут Вагнер расправляет свои крыла, стряхивая с них все концепты. В итоге больше всего впечатляет головокружение от разреженного воздуха его мистерии. Считать ли это победой Вагнера над Кеннеди, каждый решает сам.