Более того, в годы службы один из его подчиненных совершил поступок, который нанес большой урон и конторе, и государственным интересам - такие вещи у них не прощались, этот крест следовало нести потом всю оставшуюся жизнь. Отчего же тогда именно его карьера вдруг резко пошла вверх, шеф извлек недавнего штрафника из второстепенной службы, где прозябали в ссылке многие вот так же провинившиеся коллеги, сделал своим замом, приблизил, дал генерала, а уйдя на повышение, рекомендовал в преемники?

Сам-то шеф был как раз опытным интриганом, тертым аппаратчиком, он зорко следил за своими заместителями, коих у него было десяток, знал досконально, кто чем дышит и кто на что способен. А выделил, возвысил именно его. Тут, говорят, многое сошлось.

Наш Генерал хоть звезд с неба не хватал, зато отличался аналитическим умом, редкой даже в их окружении образованностью, был честен, не лукавил, а то, что грешок за ним числился, это тоже шло в плюс, так у них, аппаратчиков-интриганов, считалось. Всегда можно этот счет предъявить. К тому же шеф знал, что выдвиженец не подсидит, не станет вести игру против него самого, будет верным служакой.

На очередной юбилей Генералу вручили наградной пистолет - с гравировкой на рукоятке: "За большие заслуги...". Помощники к пистолету добавили еще пару обойм с патронами и поместили все это в красивую коробку, обитую внутри бархатом. Генерал принял награду без особых эмоций, он вообще на эмоции был скуп. Прочел гравировку на рукоятке, провел рукой по вороненому металлу ствола и закрыл бархатную коробку, а жене велел убрать подарок куда-нибудь подальше, например в книжный шкаф, спрятать за книгами. Пояснил: "Не дай бог, внуки найдут, станут играть".

Прослужил он на своем высоком посту недолго, может быть, года три или около того. Потом пришли новые времена и надо было присягнуть новым людям, сменившим старых, в том числе и его бывшего шефа. Присягнуть, конечно, не буквально, нет, просто слегка прогнуться, что-то такое совершить, чтобы им понравилось, чуть изменить самому себе и своим принципам, чуть слукавить. А он делать этого не стал, просто верно служил родному государству, как прежде. Новым людям это не понравилось. Они прислали ему в замы их человека, вроде бы тоже профессионала, но сделали это нарочито грубо, как бы дав понять, что не считаются с Генералом и его прежними заслугами.

Его это задело. Он написал рапорт: "Прошу уволить меня в связи с выслугой лет...". Честно сказать, когда писал, то еще надеялся: прочтут, станут уговаривать остаться, еще порадеть Отечеству, найдут способ извиниться. Он бы, пожалуй, остался, послужил. Однако уже завтра на рапорте появилась резолюция: оформить отставку по выслуге лет.

Вот так в пятьдесят шесть лет он стал пенсионером. В первое время еще надеялся втайне, что вспомнят, позовут обратно, дадут работу, которая соответствовала бы его опыту, его честности, его связям.

Нет. Настали времена, когда повсюду командовать пришли молодые, нахрапистые, лишенные малейших представлений о чести, совести, патриотизме, у них только одно было на уме - деньги и карьера. Наступление новой жизни они восприняли как возможность немедля стать миллионерами, из всего извлекать выгоду.

В прежние годы проходимцев тоже было достаточно. И все же... Существовали какие-то моральные принципы, флажки, за которые ходить никто не осмеливался, а тех, которые осмеливались, подвергали наказанию. Теперь все перевернулось.

В прежние годы существовали какие-то принципы, флажки, за которые мало кто заступал

Генерал вместе с такими же отставными горемыками из того ведомства, которому посвятил жизнь, создал консалтинговую фирму, ветераны надеялись на то, что бизнесмены, особенно иностранные, желавшие открыть дело в России, обратятся за экспертизами к ним, станут платить, вот и хватит на хлеб с маслом. Но вскоре стало ясно: и тут надо хитрить, кланяться одним, обманывать других, делиться с третьими. Слово "откат" так и не прижилось в этой фирме. И как-то постепенно их бизнес сошел на нет.

Утром приходили ветераны в скромный офис под трибунами старого стадиона, пили чай, кто-то хвалил старые времена, читали и обсуждали свежую прессу, ругали Ельцина, вспоминали Сталина, кряхтели. Генерал помалкивал. Только хмыкал иногда: "Жизнь была прожита не напрасно, но зря". А когда старики уж слишком налегали с ворчанием на новые порядки, он скупо вставлял свое: "Демократия - всего лишь промежуток между диктатурами".

Так никто и не узнал, что он обо всем этом думает.

Иногда он вспоминал про пистолет, спрятанный на верхних полках с книгами. Один раз даже достал его, проверил - не заржавел ли. Нет, там все было в порядке. Горько усмехнулся, увидев надпись: "За большие заслуги...".

Удар следовал за ударом. Тяжело заболела жена, а потом угасла, ушла насовсем. Генерал считал себя сильным человеком, но тут сразу сдал, постарел. Они прожили вместе сорок пять лет, подняли детей, нянчили внуков. Вместе. А сейчас он остался один. Внуки выросли и звонили все реже. Он бродил по своей квартире в доме, который когда-то считался элитным, - там почти каждая вещь напоминала о жене, о той жизни, которая ушла безвозвратно.

Садился на кухне, наливал виски. Выпивал. Иногда плакал. И каждый день разговаривал с ЕЕ портретом, просил прощения за то, что не сберег.

Теперь он знал, что по сравнению с одиночеством все прежние беды ничего не значат.

Привычные забавы тоже постепенно сходили на нет. До семидесяти трех лет играл в теннис - была у них сбитая компания из таких же ветеранов. Но потом навалились болячки, жизнь согнула, с кортом пришлось расстаться. Придумал афоризм и на сей грустный счет: "На смену юношескому романтизму неизменно приходит старческий ревматизм".

Лишь один якорь оставался у Генерала. Книги. Он каждый день навещал книжные магазины, придирчиво следил за всеми новинками, читал много и строго. К нему можно было всегда обратиться за советом: что сейчас есть стоящего, кто из хороших писателей появился на горизонте. Я этим пользовался, когда шел в книжный. Он, выслушав, говорил: "Берите ручку, записывайте". Можно сказать, благодаря Генералу моя домашняя библиотека пополнилась не одним десятком умных книг.

Но и здесь не сложилось. Ослеп на один глаз. Потом почти отказал второй.

Жизнь перестала иметь какой-то смысл.

Он уже давно все решил. Оставалось сделать последний шаг. Открыл створки книжного шкафа. Достал с верхней полки обитую бархатом коробку. Прощальную записку написал заранее.

Проводить Генерала пришли сотни людей, очередь к ритуальному залу растянулась метров на триста. Всякие пришли - и из старой жизни, и из новой. Сталинисты и демократы. Был даже один будущий нобелевский лауреат. Оказывается, его помнили.

Только теперь это было уже не важно.